НА СЛУЖБЕ РОССИИ

“По-видимому, меня освободили по ошибке…”

Юрий Андреевич Трегубов, автор книги воспоминаний “Восемь лет во власти Лубянки” отвечает на вопросы “Посева”* .

TREGUBOV1.JPG (9704 bytes)

- Как Вы попали в эмиграцию?

Мой дядя, бывший русский генеральный консул в Штеттине, с хорошими связями у немцев, устроил для меня и моей, ныне покойной, матери две визы в Германию, по которым мы в январе 1926 года прибыли в Берлин. Тогда я еще не был эмигрантом и не имел собственного паспорта - мне шел двенадцатый год. Мы приехали на один год, отец остался в России ( где и скончался в 1935 году). Но тогда в СССР начались большие перемены. Первый пятилетний план, связанный с первой волной партийных чисток, все усиливающимися преследованиями Церкви. И мы решили задержать наше возвращение на родину...

 

- Что представлял собой русский Берлин 20-30 годов?

В те дни Берлин был переполнен русскими, их было более ста тысяч человек. На всех перекрестках слышалась русская речь. Все со дня на день ждали падения советской власти, возвращения на родину и сидели на чемоданах. Масса ресторанов, клубов, объединений. И типичной была ненависть к большевизму.

 

- Какие политические партии были влиятельны в эмиграции?

Представлены были, собственно говоря, все политические партии бывшей государственной думы, начиная от трудовиков, эсеров, и, кончая крайне правыми: бывшей "Партии законности и порядка", - то есть монархистами. Причем особенно сильна была группа крайне правых монархистов Маркова II. Монархисты со своей стороны распадались на две группы: сторонников Великого князя Кирилла Владимировича, который как раз в это время издал свой монархический манифест. Точно текст не помню: "Мы, Кирилл I Кобургский, Император Всероссийский..." И группу сторонников Великого князя Николая Николаевича. Кроме того, если не ошибаюсь, в 1922 году в Париже образовалось так называемое РДО ("Российское демократическое объединение"). В него входили кадеты, Прогрессивный блок, правые эсеры и народные социалисты. То было собрание наиболее грамотной политически части эмиграции, издавались газеты: "Руль", "Русская демократическая газета", различные периодические издания, часто на достаточно высоком уровне. Было несколько книжных магазинов и несколько издательств: например “Петрополис”. Самым влиятельным были либеральный и монархический секторы. Но все они были “на якоре”, в прошлом, и не способны освоить настоящее, постигнув весь объем случившейся в России катастрофы, наметить серьезные вехи борьбы с коммунистической диктатурой на будущее. Политика того времени имела антикварно-реакционно-ретроградный характер.

 

- Когда вы вступили в НТС?

В августе 1934 года в Берлине.

 

- Что представляли собой русские нацисты, (РОНД) и чем они закончили?

РОНД ("Российское Объединение Народо-Державников") было явление довольно сложное. Началось оно, якобы, с большевицкой провокации некоего Дмитриева, который, однако, очень быстро исчез. А власть захватил некий русский немец по фамилии Пэльхау, принявший псевдоним Светозаров. Он выдавал себя за офицера белой армии, участника I кубанского похода. Они маршировали по Берлину, подражая немецким штурмовым отрядам СА, которые носили коричневую форму, а ударники РОНДа - белые рубашки, черные галифе и черные сапоги. Последовал протест советского полпредства, после чего организацию запретили, и она распалась на несколько групп разной величины. Самым крупным деятелем бывшего РОНДа, остатки которого теперь назывались “Русское Национальное и социальное движение”, стал некто барон Меллер-Закомельский, принявший псевдоним Мельский. Он называл себя начальником пропаганды, занимался публицистикой, был крайним и очень примитивным антисемитом. Пользовался дурной репутацией, как агент немецких органов политической полиции. Якобы, писал доносы немцам. С началом войны на Востоке, многие члены РОНДа поступили на службу к немцам, конечно - на самые низкие должности.

 

- Ваша деятельность во время войны?

С началом войны с СССР перед всем НТС, как и передо мной лично, стал вопрос - как проникнуть на территорию Советского Союза. И вообще, по возможности, установить тесный контакт с русскими людьми, дабы информировать их о реальном содержании идеологии солидаризма и познакомить со всем комплексом наших идей и представлений о будущей некоммунистической России. Пятеро из нас устроились преподавателями в особые лагеря министерства восточных областей. Это были курсанты из военнопленных, которым надо было передать элементарные познания о Германии, немецком языке и нравах живущего в Германии иностранца во время войны, Кроме этого, там читали лекции с критикой марксизма с разных точек зрения, Параллельно (и, конечно, совершенно неофициально) курсанты знакомились с идеями НТС. Это было даже далеко не безопасно, так как никто нам этого не разрешал. Что касается преподавания немецкого, эта работа падала главным образом на меня, хорошо знающего язык.

 

- Что Вы знаете о репрессиях гестапо против НТС?

У нас была целая группа немецких друзей, которые видели гибельность официальной политики Гитлера, и содействовала нам, но постепенно наш секрет превратился в секрет Полишинеля. Подлинная сущность маленькой организации НТС как русской патриотической организации стала проясняться в глазах немцев, и, начиная с 1943 года, начались репрессии, которые все усиливались. Пошли аресты. Меня мои хорошие немецкие друзья упрятали в глушь - на копку окопов, так что немецкие карательные органы меня не нашли. Впоследствии я был в армии генерала Власова, где меня, вероятно, не хотели трогать. В 1945 году перед самым концом войны арестованные руководящие члены НТС, по требованию генерала Власова, были немцами освобождены. Я не был распознан как солдат власовской армии и в качестве обыкновенного немецкого солдата попал в чешский плен. Где и пробыл до октября 1946, когда был освобожден и выехал в Германию, в Западный Берлин. В Берлине быстро выяснил, что оказался единственным членом НТС. И, несмотря на одиночество, решил заниматься союзной работой. Мне удалось устроиться учителем немецкого и русского языка в американских кругах. В Западном Берлине было много американских офицеров русского происхождения. Среди них даже мой дальний родственник по материнской линии. Удалось мне пару раз “запустить щупальца” и в Восточный Берлин. К несчастью, Западный Берлин кишел агентами МГБ. Купить можно было практически почти каждого голодного немца. Скоро мне стало ясно, что за мной идет охота. В Берлине тогда еще жила моя мать и мне надо было ее непременно вывезти на Запад.

 

- Как вас захватили?

С помощью одной молодой дамы - моего бывшего школьного товарища по русско-немецкой гимназии в Берлине. По слухам, она была в интимных отношениях с английским майором - одним из четырех офицеров, стерегущих в крепости Шпандау Рудольфа Гесса. Я узнал, что она может через него добывать пропуска из западной зоны Берлина в западные зоны Германии. Решился ее попросить достать два пропуска на Запад - для меня и моей больной матери. А она, в виде компенсации, попросила меня сопровождать ее в небольшой Дейче театр, находящийся на границе между восточной и западной зонами Берлина. О том, в чьей зоне театр находился, мнения расходились. У меня были на сей счет сильные сомнения. Но отказ означал бы потерю всякой возможности вывести мать из Берлина, а упомянутая выше особа мне сказала, что ей непременно надо быть в театре для встречи с друзьями. О том, что это были за “друзья” я вскоре узнал.

Решился пойти. И это оказалось ошибкой. Меня уже ждало МГБ. Сопротивления я не оказывал, и сделал совершенно правильно, как мне было много позже сказано на Лубянке: “Тогда бы мы захватили и вашу мать”. Конечно, сыграло роль и сильное ослабление физических и душевных сил: перманентное недоедание и недосыпание. Слежка за мной велась едва ли не с первых дней прибытия в Берлин.

 

- Подробности допросов: что больше всего интересовало МГБ по части НТС?

Мои представления об интересе МГБ в отношении меня оказались совершено неправильными. Я был несколько лет представителем союзной газеты "За Россию" на Германию, она расходилась в количестве от 130 до 150 иногда даже до 170 экземпляров, и я думал, что допросы будут вращаться вокруг темы газеты "За Россию". Но на деле оказалась не так. Меня почти не спрашивали о газете, так что у меня создалось впечатление, что МГБ вообще очень мало интересуется русской зарубежной эмигрантской прессой. Зато сразу же, хотя и очень осторожно, стали допытываться о том, что я знаю о закрытой работе НТС. Во-первых, что я знаю о союзной радиостанции "Льдина", о которой я действительно ничего не знал. Затем, что я знаю о системе “Зондерштаб Р”. Об этом учреждении я только слышал одно название. Потом начались вопросы о разных членах Союза. Я совершенно в соответствии с истиной говорил, что прекрасно знаю Поремского, Байдалакова, Артемова, Георгиевского, Суботина, Вюрглера и всех тех, которых я знал по работе в системе лагерей министерства восточных областей”.

Когда мне называли фамилии, которых я не знал, то я почти всегда догадывался, что эти лица должны иметь какое-нибудь отношение к закрытой работе. Иногда допросы велись с большой жестокостью, меня непременно хотели связать с лицами, которых я не знал. Так меня спросили об Околовиче, которого я знал как Муху (под этой фамилией он приехал в Берлин). А так как я давал уроки русского и немецкого языка американским офицерам в Берлине, то на меня стали сильно нажимать, чтобы я признался, что состою еще в связи с американской разведкой. Весьма возможно, что некоторые из офицеров, моих учеников, и были американскими разведчиками, но я не имел к этому учреждению никакого отношения. Часто допросы в этой области были лишены всякого смысла и говорили только об очень низкой культурном уровне допрашивающих. Например, еще в Берлине, до моей отправки в Москву, какой-то “господин” стал кричать на меня, утверждая, что я - разведчик, а потом спросил в истерической форме: получал ли я от американцев продукты? Я разозлился и ответил, что получил две тонны. Он даже не заметил абсурдности моего ответа и патетически воскликнул: "Вы последнюю совесть потеряли!"

Короче говоря, 95% допросов сосредотачивались на закрытой работе НТС.

 

- Что за история с девушкой-следователем, которая знала вас во время войны?**

Должен честно заявить, что эта фигура мне еще не полностью ясна и до сегодняшнего дня. Она, конечно, не была профессиональным следователем, а работала разведчицей в Германии, которой я, сам того не ведая, оказал важную услугу. Возможно, что у нее была и некоторая личная симпатия ко мне, и, возможно, что она даже серьезно думала перетянуть меня на свою сторону и сделать мелким информатором МГБ, так же как я хотел ее перетянуть на сторону НТС.

Впоследствии, в связи со своей работой в Германии во время войны, она сделала карьеру в МГБ. Возможно - попала в следственный аппарат. МГБ прекрасно понимало, что даже если я буду выпущен на свободу, то ясно, что за какие-то заслуги или, обязательства по отношению к МГБ. А, стало быть, НТС больше не мог бы мне доверять. То есть, говоря профессиональным языком, я не представлял бы для МГБ никакой “оперативной ценности”.

 

- Самые интересные люди, которых Вам довелось увидеть в лагерях…

Я видел в лагерях очень много самых разных людей. Причем, интересных в самых разнообразных отношениях. Некоторых, наделенных огромными душевными и духовными силами. Так, верующих в Господа Бога ни страдания, ни сама смерть устрашить не могли. Другие ухитрялись усиливать принесенные с собой в лагерь знания. Все это я, как мог, описал в своей книге. Вы знаете, я в лагерях не видел ни одного случая самоубийства. Смерть стоит очень близко, и за каждый день нужно благодарить Господа Бога. Так как именно в лагере человеку становится совершенно ясно, что если ты поставлен Господом Богом в трудные, очень трудные лагерные условия, то это значит только то, что высшая сила от тебя что-то еще ждет. А чего именно? Это должен решить ты сам.

 

- Как вас освободили?

В октябре 1944 года я неожиданно получил немецкое подданство - на основании немецкой фамилии моей матери, которая, конечно, немкой не была. Я был немецкий поданный, и был как таковой после моего ареста проводим во всех документах.

После смерти Сталина началась более либеральная политика. В 1955 году в Москву прибыл федеральный канцлер Аденауэр. Последовало взаимное признание Федеративной республики и СССР. Причем Аденауэр ультимативно заявил, что категорическим условием взаимного признания должно стать освобождение всех немецких заключенных, что и было выполнено. Одним из этих заключенных был я.

 

- Были ли попытки со стороны КГБ выйти на вас снова?

Две попытки увезти меня снова туда, по всей вероятности, были, хотя с совершенной точностью я этого утверждать не могу. По-видимому, мое освобождение было ошибкой со стороны “органов”.

 

* Юрий Андреевич Трегубов был захвачен МГБ в Берлине в сентябре 1947 г. В октябре 1955 г. как гражданин Германии был репатриирован в Зап. Берлин по т.н. “аденауэровской амнистии”. Этот период своей жизни он описал в книге “Восемь лет во власти Лубянки. Записки члена НТС”, “Посев”, 1957 г. Вопросы к Юрию Андреевичу были подготовлены в Москве А. Окуловым. Господин Трегубов любезно дал на них ответы в письменном виде. За участие в работе над этим материалом редакция благодарит М.В. Славинского и В.Ф. Флерова.

**В вышеупомянутой книге Ю.А. Трегубов рассказывает о том, как перед вынесением приговора в 1950 г. его привели в кабинет некоей сотрудницы МГБ, в которой он узнал свою знакомую по Берлину 1944 г., тогда выдававшую себя за остовку. Во время встречи на Лубянки эта женщина пыталась склонить его к сотрудничеству с МГБ. К сожалению, по вполне понятным причинам, в книгу, изданную в 1957 г., не могли попасть рассказанные позднее публично Юрием Андреевичем подробности о знакомстве с Верой Степановной Ползунковой, - так называла себя эта женщина в Берлине в 1944 г. Тогда “Вера” призналась ему, что она советская разведчица-парашютистка, а Трегубов пытался привлечь ее к сотрудничеству с НТС.

 

"ПОСЕВ" 10-99

posev@glasnet.ru

ссылка на "ПОСЕВ" обязательна