А. Авторханов Ленин в судьбах России

СОДЕРЖАНИЕ

К советскому читателю

Глава I Духовные предтечи Ленина


Глава II
Ленинская русификация марксизма


Глава III
От "кровавого воскресенья" к кровавой революции


Глава IV
Думская Россия и стратегия Ленина


Глава V
Война и революция, Ленин и Парвус


Глава VI
Государственная дума – школа демократии и трибуна революции


Глава VII
Парвус – интендант армии октябрьской революции


Глава VIII
Ленин против демократической республики России


Глава IX
Два заговора


Глава X
Корнилов, Керенский, Ленин


Глава XI
Октябрьский заговор ЦК


Глава ХП
Ленин ликвидирует свободную печать, организует чека, разгоняет учредительное собрание и строит социализм


Глава XIII
Власть – всё, идеи – ничто


Глава XIV
От утопии социализма к режиму тоталитаризма


Глава XV
Ленин ликвидировал думающую партию, а Сталин ускорил смерть Ленина


Глава XVI
Место Ленина в истории России


Указатель имён

К СОВЕТСКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Советская страна вступила в бурную переломную эпоху с маячащей на горизонте предреволюционной ситуацией. Пресловутый "монолит единства народа и партии" раскололся. Народ рвется вперед к подлинной демократии, партия тянет назад к Ленину. Что такое демократия и каковы ее материальные и духовные преимущества перед партократией, народ уже достаточно знает на примерах западных стран, а что значит "назад к Ленину", об этом народ имеет смутное представление. Поэтому я отважился пригласить советского читателя совершить вместе со мной, пусть и томительную, но, вероятно, не бесполезную экскурсию по "историческим местам" Ленина, чтобы приблизиться к познанию истины о нем. Политическая истина – категория относительная, историческая, даже партийная. Поискам такой относительной истины о Ленине, и посвящена данная работа. Я буду доволен, если мой советский читатель последует совету Андре Жида: "Доверяйте тому, кто ищет истину, но не тому, кто ее уже нашел".

А. Авторханов

Глава I

ДУХОВНЫЕ ПРЕДТЕЧИ ЛЕНИНА

Если гениальный фанатик насильственной революции с навязчивой идеей какой-нибудь социальной утопии овладел абсолютной властью в стране, то народ такой страны обречен на периодические вивисекции, подобно подопытным животным в кровавой лаборатории экспериментатора. Таким гениальным фанатиком был Ленин, а его кровавой лабораторией вся Россия. То, что сегодня бичуют как сталинизм, это либо историческое невежество, либо политическая трусость. "Кто боится коня, тот бьет по седлу", -говорят на Кавказе. Сталинизм был и остается ортодоксальнейшим ленинизмом, доведенным до его логического конца. Поэтому партия была права вчера, когда она утверждала, что "Сталин – это Ленин сегодня", но она не права сейчас, когда старается противопоставить Сталина Ленину. Пусть критики Сталина назовут хотя бы одно новшество в идеологии и доктрине коммунизма, хотя бы один новый субстанциональный элемент в советской политической системе, который принадлежал бы не Ленину, а Сталину. Не назовут! Да, Сталин ликвидировал ленинский нэп, но восстановил ленинский "военный коммунизм", ибо отпали причины, заставившие Ленина дать нэп. Это ведь сам Ленин заявил через год, что нэп вынужденная пауза, "передышка" для перегруппировки сил, чтобы готовить новое коммунистическое наступление. Сталин основательно подготовил "перегруппировку" властных сил и безоглядно провел новое наступление. Начался "великий перелом" с "наступлением социализма по всему фронту", то есть наступление того же самого ленинского "военного коммунизма". Конечно, человеческие "издержки" этого нового наступления были чудовищны и несравнимы с издержками, "военного коммунизма", но разница была только количественная, а не качественная. Там, где эксперименты Ленина стоили миллионов, эксперименты Сталина стоили десятки миллионов человеческих жертв. Однако, Сталин действовал не только от имени Ленина, но и на точном основании ленинской доктрины "классовой борьбы" и "диктатуры пролетариата", пользуясь ленинским "карающим мечом" – чекистской инквизицией. Разумеется, я далек от мысли, чтобы отождествлять человека, революционера и политика Ленина со Сталиным. Ленин – потомственный дворянин, воспитанный на европейской и русской социалистической культуре, фанатично верил в коммунистическую утопию, а революционный террор считал единственным методом превращения утопии в быль. А Сталин – порождение азиатчины и сын опустившегося сапожника, с генами гениального уголовника, ни в какой коммунизм не верил, но зато глубоко верил, что, пользуясь лозунгами Ленина и опираясь на ленинский аппарат массового террора, можно установить единоличную диктатуру над евро-азиатской страной.

Если мировая цивилизация когда-нибудь погибнет от нового ядерного оружия, то первичная вина лежит на физиках, которые изобрели это оружие, а не на генералах, пустивших его в ход. Точно так же обстоит дело и в отношении изобретения нового оружия в области политики. То новое политическое оружие, которым так виртуозно овладел Сталин на путях к инквизиции, было изобретено Лениным еще до того, как кавказский бандит Коба - Джугашвили стал Сталиным. Это истина всех истин, отрицать которую могут лишь ханжи, лишенные элементарной интеллектуальной честности. Впрочем, это тема нашего позднейшего рассмотрения. Сейчас начнем с исторических корней ленинизма – как чисто русских, так и западных.

Русский народнический социализм родился раньше, чем русский марксистский социализм. В отличие от западных умозрительных социалистических утопий, куда я включаю и марксистский социализм, русский народнический социализм был воинствующим, революционно-заговорщическим социализмом. Ленин – дитя этого народнического социализма, адаптированное русским марксизмом. Это был тот "народнический социализм", из которого вышел сам основоположник русского марксизма Георгий Плеханов. Ленин ведь и вступил на русскую социалистическую арену как ученик этого Плеханова, но с тем, чтобы через пару лет учить своего учителя как технике, тактике, стратегии марксистской революции, так и методам будущего марксистского социализма, (от чего бывший учитель пришел в полный ужас). Вот тогда и произошел исторический раскол в русском марксистам социализме: на "демократический социализм" Плеханова и Мартова и на "революционный социализм" Бланки, Ткачева, Чернышевского, Ленина. Раскол завершился победой "революционного социализма". Во многом это было победой не столько социализма, сколько социалистического заговора Ленина. Поэтому важно предпослать истории его успехов характеристику его русских немарксистских предшественников.

Основоположники русского социализма и родоначальники народничества – предметное опровержение тезиса марксистского материализма "бытие определяет сознание", ибо русские "Спартаки" были не рабами, а рабовладельцами, не крепостными, а крепостниками. Бросьте хотя бы беглый взгляд на ведущую плеяду русских революционных мыслителей: Герцен, Огарев, Бакунин, Писарев, Ткачев, Лавров, Михайловский, (список можно продолжать), – все они дворяне, выросшие и воспитанные в помещичьем быту. В этом ряду находятся даже князья: один князь у анархистов – Кропоткин, другой князь у большевиков – Оболенский, но есть и два исключения: Белинский был "разночинцем", а Чернышевский сыном священника.

Что же касается русского марксистского "научного социализма", то его основоположники тоже дворяне – Плеханов и Ленин. Да и история революции в России тоже пошла явно не по Марксу: Великую французскую революцию подготовила французская буржуазия против дворян, а великую русскую революцию подготовили русские дворяне против русских дворян и буржуазии. Сама эта подготовка восходит к началу XIX века, когда военно-дворянская революция 14 декабря 1825 г. против воцарения Николая Первого потерпела крах, но оказала глубокое влияние на кризис монархической идеологии и на радикализацию дворянской молодежи с появлением двух мощных духовных течений в русской общественной мысли с альтернативными программами, но оба направленные против крепостничества ("западники", "славянофилы"). Советские идеологи считают ленинизм органическим продолжением и развитием марксизма в новую эпоху – в "эпоху империализма и пролетарской революции", основываясь на сталинском определении ленинизма, но они намеренно игнорируют тот неоспоримый факт, что ленинский социализм лишь заквашен немецким марксизмом, но вырос он из симбиоза французского бланкизма и русского народничества, то есть русской заговорщической революции доморощенных социалистических мыслителей – Чернышевского, Ткачева, Заичневского, Нечаева, в меньшей мере, Герцена и Лаврова, которые проповедовали социализм в России, минуя капитализм или даже предупреждая его. Путь к этому лежал, по их убеждению, через организацию насильственной революции. Оба постулата радикально противоречат революционной философии Маркса. Каждый грамотный марксист знает, что, по Марксу, нельзя перескакивать через социально-экономические формации. По Марксу пролетарская социалистическая революция сначала происходит в наиболее развитых в капиталистическом отношении странах. По Марксу пролетарскую революцию не организуют революционные партии, а она происходит сама по себе, когда старое общество беременно революцией. Революционным партиям Маркс отводит лишь роль знаменитой "повивальной бабки". У Ленина "повивальная бабка", как раз и есть хирург, делающий кесарево сечение старому обществу, беременному нежизнеспособным плодом, который нарекли именем "социализм"... Чтобы оправдать эту свою волюнтаристскую теорию революции и обосновать народнический тезис о том, что можно и нужно построить социализм, минуя капитализм, Ленин подверг ревизии марксизм слева, сочинив концепцию империализма, при котором "закон неравномерного развития капитализма" делает возможным победу социализма и в слаборазвитых странах, как Россия. (Правда, Ленин оговаривается, что социализм не может победить в Африке, но его наследники показали, что он может победить и там). Как в вопросах техники и методов революции и революционной диктатуры, так и в понимании природы социализма Ленин более последовательный бланкист, радикальный народник с истинно русским размахом, чем марксист. В самом деле, обратимся к высказываниям основоположников заговорщической теории, к французским и русским предшественникам ленинской "пролетарской революции" и ленинского "революционного социализма".

В поисках исторических источников становления Ленина-революционера и Ленина-социалиста, при пристальном изучении его концепции революционной диктатуры "профессиональных революционеров", призванной обеспечить переход к социализму, добросовестный исследователь назовет его духовными предшественниками трех французов: Робеспьера, Бабефа и Бланки и четырех русских: Заичневского, Нечаева, Ткачева и Чернышевского.

Гракх Бабеф (1760-1797) подал Ленину основополагающую идею "организации профессиональных революционеров", изложенную Лениным еще в 1902 г. в его политическом бестселлере – книге "Что делать?". В этой книге Ленин, молчаливо отвергая центральную идею Маркса из его "К критике политической экономии" о том, что социальная революция не есть акт искусственной организации, а объективный результат взрыва имманентных противоречий в обществе, сформулировал свой собственный закон: "Дайте нам организацию революционеров, – и мы перевернем Россию". Вот эта идея организации коммунистической революции централизованным заговором была взята у Бабефа. Бабеф ее проповедовал в своей революционной газете "Народная трибуна". То, что Ленин называл "организацией профессиональных революционеров", у Бабефа носит только более точное название: "тайная повстанческая директория". Впрочем, и само советское официальное издание признает, что в духовных предшественниках Ленина Бабеф занимает свое законное место, когда утверждает: "Бабеф и его сторонники бабуисты занимают видное место в ряду предшественников научного коммунизма" (БСЭ, третье издание, т.2, стр.500).

Очень большое влияние на выработку ленинской тактики и стратегии революции имел продолжатель дела Бабефа – Луи Огюст Бланки (1805 - 1882). Этот бесстрашный революционер и гениальный волюнтарист, который провел в тюрьме 30 лет за свою революционную деятельность, впервые в истории революционной мысли разработал и обосновал ведущие принципы по организации коммунистической революции в любой стране, независимо от ее социально-экономического уровня развития и политической структуры. Единственный инструмент для такой революции по Бланки – это строго централизованная и строго законспирированная иерархическая организация заговорщиков-революционеров, которая после своей победы устанавливает революционную диктатуру над страной, чтобы обеспечить победу социализма. Бланкисты входили вместе с Марксом и марксистами в I Интернационал, но отвергали концепцию Маркса о "фатальной неизбежности" революции в силу внутренних законов развитого капитализма и то только в развитых капиталистических странах. Аргументы, которые выдвигали Маркс и Энгельс против "заговорщической коммунистической революции" Бланки, прямо бьют по будущей схеме пролетарской революции Ленина в крестьянской России, капиталистически наименее развитой в Европе. Нельзя, доказывали Маркс и Энгельс в адрес Бланки, "перескочить через промежуточные станции и компромиссы" (Соч., второе изд., т.18, стр.516-517). Как раз "продолжатель дела Маркса" Ленин не признавал ни "промежуточных станций", ни "компромиссов", когда решил доказать на деле, что бланкистская схема коммунистической революции и коммунистической диктатуры осуществима сначала только в отсталых странах именно из-за глубоких противоречий, порожденных их политической, экономической, социальной и культурной отсталостью. Все известные нам коммунистические революции как раз в странах более отсталых – в России, Азии, Африке и в Латинской Америке подтвердили реальность революционной концепции Ленина. Конечно, Ленин действовал творчески, а не как апологет. Он, выражаясь советским языком, поднял бланкизм на высшую научную ступень применительно к условиям его времени и его страны, на словах Бланки критикуя, чтобы на деле вернее переодеть "фаталиста" Маркса в волюнтаристский костюм Бланки, для чего Ленину пришлось сочинить от имени Маркса антимарксистскую теорию "необланкизма" – о новых законах революции в новых условиях "высшей стадии развития капитализма" Однако, Ленин преодолел сектантскую узость бланкизма, как заговорщической организации, и однобокость марксизма как одноклассовой идеологии пролетариата тем, что рядом и вокруг революционной иерархической организации заговорщиков создал целую сеть легальных организаций, что называлось по терминологии Ленина "сочетанием нелегальной работы с легальной работой", а марксизм избавил от его пролетарской однобокости тем, что включил в марксистскую схему "пролетарской революции" еще один новый класс, который Маркс и Энгельс объявили в "Коммунистическом манифесте" реакционной силой, а именно – крестьянство. В вопросе о роли крестьянства в будущей "пролетарской революции" и его месте в строительстве социализма в России Ленин кричащий антимарксист, но зато трезвый стратег, ибо ко времени революции 1917 г. крестьянство составляло 80% от общего населения империи, а индустриальный пролетариат только 2,5%. Если бывший народник, ставший позже основоположником русского марксизма, Плеханов пророчил еще в 1889 г., что революция в России победит как рабочая революция или вовсе не победит, то Ленин в 1917 г. доказал обратное: революцию под знаменем пролетариата могут организовать русские бланкисты, опирающиеся на кучку интеллигентных демагогов и на гигантский класс крестьянства, переодетого в солдатские шинели. Однако, Ленину были чужды свойственные любому заговору, в том числе и бланкистскому, авантюризм, некалькулированный риск, путчизм, революционная игра ва-банк. Как стратег победоносной и организованной революции он уникален, а как тактик лавирования и маневрирования в политической борьбе он превосходит всех своих противников, вместе взятых. Превзошел он Бланки и в искусстве организации заговора применительно к условиям времени, оценке собственных и вражеских сил, резервов обеих сторон, могущих быть использованными в ходе революции. Плюс еще один очень важный психологический элемент: приурочить восстание к какому-нибудь ударному – случившемуся, спровоцированному или просто придуманному – "казусу белли" революции – к предлогу, вокруг которого можно организовать ярость революционных сил – наличных и потенциальных. Все это входит в стратегический баланс революции, но для того, чтобы она развязалась нужно еще одно условие – Ленин его называет "революционной ситуацией". Как раз анализируя достижения и недостатки доктрины заговора своего духовного предшественника Бланки, Ленин рассказывал, в чем он расходится и в чем он дополнил бланкизм: "Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъем народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильней колебания в рядах врагов и в рядах слабых, половинчатых, нерешительных друзей революции. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма" (ПСС, пятое изд., т.34, стр.242-243).

Марксизм в этих рассуждениях, конечно, и не ночевал. Никаких заговоров, пусть даже переименованных в "революцию", для организации восстания, чтобы осуществить программу социализма, Маркс не признает. Именно в этом фундаментальное отличие марксизма от бланкизма, как мы видели выше. Вот в этом как раз отличается марксизм и от ленинизма.

В самом деле, вспомним еще раз исходную позицию Маркса, когда и почему происходит всякая социальная революция в обществе, чтобы сравнить марксистский фатализм, который Маркс выдает за свое научное открытие законов революции, с вышеизложенным ленинским волюнтаризмом, являющимся не развитием идей Маркса о революции, а развитием и расширением идей Бланки. В предисловии к "Критике политической экономии" Маркс сформулировал свой знаменитый закон всякой революции в следующих словах: "Общий результат, к которому я пришел и который послужил потом руководящей нитью во всех моих дальнейших исследованиях можно кратко сформулировать следующим образом... На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы... Тогда наступает эпоха социальной революции” Исходя из этого, на его взгляд, универсального закона всех революций, Маркс утверждал в своих последующих сочинениях, что нельзя искусственно перескакивать через социально-экономические формации, так же как нельзя вводить новый социальный строй декретами, добавляя, что капиталистически более развитые страны показывают отсталым странам картину их собственного будущего. Ленин молчаливо опрокинул всю эту концепцию Маркса о законах смены социально-экономических формаций и социальной революции, опираясь именно на революционные идеи Бланки и на его русских революционных последователей.

Со дня выхода Ленина на русскую общественную сцену его мысль бьется только над одной единственной проблемой: как организовать революцию в России в одеянии Маркса и методами Бланки. Социальная философия Маркса была для Ленина вершиной теоретической мысли, но его наукообразная концепция революции была противна волевой и энергичной натуре Ленина. Именно как "научный социалист" Маркс для Ленина – гигант, но как революционер он для него жалкий утопист. Здесь для Ленина образец революционера и даже герой, от которого он в восхищении, только один Бланки, несмотря на категорическое осуждение Бланки Марксом. Поэтому прав советский автор из официального издания когда он замечает, что "В.И.Ленин высоко ценил личные революционные качества Бланки и многих его соратников" (БСЭ, третье изд., т.З, стр. 413). Однако дорога Ленина к Бланки лежала не прямо, а через его русских учеников – русских якобинцев и бланкистов. Обратимся к ним.

Так сложилась традиция, что в старой России интеллигент только тот, кто служит обществу, а кто служит государству, будь он и профессором, тот не интеллигент, а бюрократ. Интеллигент – это идеалист, посвятивший себя как эмансипации и возвышению личности человека, искоренению социальных пороков и социальных несправедливостей в обществе, так и борьбе против бюрократического бездушия и политического деспотизма в государстве. На крайне левом фланге этого весьма тонкого интеллектуального слоя к концу эпохи жестокого Николая I и на протяжении всей многообещающей эпохи Александра II стояли родоначальники русского социализма на основе знаменитой русской крестьянской общины – народники. Чистота и бескорыстность их идеалов, их бесстрашие и жертвенность вызывали восхищение современников, когда они, отказавшись от личной жизни и блестящей карьеры, сознательно шли на гибель или "шли в народ", то есть в крестьянство в качестве простых мастеровых, чтобы просветить его в социалистическом духе, то есть настроить против помещиков и царя. Однако мужик отвергает социализм, даже выдает своих благожелателей полиции. Тогда возникло новое течение в народничестве: народ не хочет своего счастья, так надо навязать ему это счастье силой. Вот они то, собственно, и стали основоположниками русского бланкизма и духовными предшественниками большевизма.

Самое выдающееся место среди них занимает Николай Чернышевский (1828-1889), с произведениями которого Ленин познакомился еще при жизни автора через своего старшего брата Современник и бывший единомышленник Ленина в начале века – Н.Валентинов в книге "Встречи с Лениным" пишет, что Ленин считал Чернышевского своим духовным предтечей, а свое инструктивное руководство к революции "Что делать?", названное Плехановым "катехизисом революции", написал под прямым влиянием книги Чернышевского, которая тоже называлась "Что делать?".

"Что делать", чтобы освободить крестьян от крепостной зависимости, а Россию от деспотизма, Чернышевский знал еще за десять лет до рождения Ленина, когда он напечатал в "Колоколе" Герцена от 1 марта 1860 г. письмо из России, подписанное псевдонимом "Русский человек". В этом письме сказано: "Наше положение невыносимо и только топор может нас избавить и ничто, кроме топора, не может. Перемените тон и пусть ваш "Колокол" благовестит не к молебну, а звонит набат. К топору зовите Русь!"

Через два года – в 1862 г. единомышленник Чернышевского Петр Заичневский (1842-1896) развил тему о "топоре" в печатной подпольной прокламации "Молодая Россия", как бы предуказывая будущие пути ленинской революции. В ней говорилось: "Мы будем последовательнее великих террористов 1792 г. Мы не испугаемся, если увидим необходимость для ниспровержения современного порядка пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 1790-х годах... С полной верой в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой выпало на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: к топору! И тогда бей императорскую партию, не жалея, как не пожалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам. Помни, что кто тогда не будет с нами, тот будет против, кто против – тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами. Да здравствует социальная и демократическая республика русских".

Стоит только сравнить язык "Молодой России" с языком официальных документов ленинской России, чтобы увидеть: то, что у народников было эмоциональным взрывом, революционной фантазией, у Ленина станет программой действий первых лет революции.

Идея "топора" Чернышевского и Заичневского была впоследствии разработана в виде цельной системы программы действия революционеров: во-первых, как нужно организовать в России социалистическую революцию и, во-вторых, какой и как надо ввести в стране социализм, минуя капитализм. Автором программы был Сергей Нечаев (1848-1883). Она изложена в двух его произведениях: "Катехизис революционера" и "Главные основы будущего общественного строя". Ведущая идея "Катехизиса революционера" – морально и допустимо все, что помогает успеху революции, ибо "цель оправдывает средства". Вторая работа посвящена характеру и содержанию будущего русского коммунизма. Критика Марксом нечаевского социализма звучит сегодня как критика нынешнего советского социализма. Маркс писал, что у Нечаева принцип "производить для общества как можно больше и потреблять как можно меньше"; труд обязателен под угрозой смерти, царствует дисциплина палки. Маркс восклицает: "Какой прекрасный образец казарменного коммунизма! Все тут есть: общие столовые и общие спальни, оценщики и конторы, регламентирующие воспитание, производство, потребление, словом, всю общественную деятельность, и во главе всего этого, в качестве высшего руководителя, безымянный и никому не известный "Наш Комитет" (Маркс и Энгельс, Соч., т. 18, стр. 414). Поставьте на место "безымянного Нашего Комитета" безымянный аппарат ленинского Центрального Комитета, и вы увидите, что основополагающая идея советского "казарменного коммунизма" принадлежит не Марксу, а Нечаеву. Первым, кто испробовал идею Нечаева на практике, был Ленин ("военный коммунизм"). От нее он на время отказался, когда увидел опасность потери власти. Мы уже говорили, что ленинская "философия революции" в основе своей идет не от Маркса и Энгельса, а от Бланки, а теперь добавим, что она также и от Нечаева и Ткачева. В "Катехизисе революционера" весь будущий Ленин. Вот некоторые пункты из него:

1. Революционер – человек обреченный, у него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью – революцией.

2. Он в глубине своего, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами... и нравственностью этого мира.

4. Он презирает общественное мнение, он презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции.

6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные и изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единой холодной страстью революционного дела.

10. У каждого товарища должны быть под рукой несколько революционеров второго и третьего разрядов, го есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономно тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу.

14.С целью беспощадного разрушения революционер может и должен жить в обществе, притворяясь совсем не тем, что он есть на самом деле, должен проникнуть всюду.

15.Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория – неотлагаемо осужденных на смерть.

17. Вторая категория должна состоять из людей, которым даруют только временную жизнь, чтобы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.

24.Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

25.Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны объединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать... Соединимся с диким разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

26.Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу – вот вся наша организация, конспирация, задача."

(См.: С.П. Жаба "Русские мыслители о России и человечестве", Париж, 1954).

Официальные советские историки характеризуют Нечаева, как человека "обладавшего большим личным мужеством, фанатически преданного делу революции" (БСЭ, третье издание, т. 17, стр. 552).

После Чернышевского, Заичневского и Нечаева наибольшее влияние на Ленина в отношении разработки техники революции и принципов подбора революционных кадров имел человек, которого марксистский академик М.Н.Покровский назвал "предшественником большевизма", – Петр Ткачев (1844-1886). По происхождению и образованию Ткачев также похож на Ленина: он тоже сын дворянина, тоже сдал экзамены экстерном за юридический факультет Петербургского университета. Якобинец-народник, единомышленник Заичневского и Нечаева, но враг "бунта снизу" Бакунина с его "анархией", а также враг пассивной пропаганды социализма Лаврова, Ткачев в своем зарубежном журнале "Набат" проповедует политическую революцию меньшинства сверху для установления революционной диктатуры – чтобы построить социализм в России именно диктаторскими методами. Иначе говоря, социальной революции снизу должна предшествовать политическая революция сверху. Революцию сверху совершает не какая-то аморфная группа личностей, опираясь на темную массу, а отборные революционеры, соединившиеся в спаянную группу "активного меньшинства". Такие волевые и жертвенные личности, утверждает Ткачев, вносят в "процесс развития общественной жизни много такого, что не только не обуславливается, но подчас даже решительно противоречит историческим предпосылкам, так и данным условиям общественности" (П.Ткачев, Избранные сочинения, т.З, 1933 г., стр. 193).

Кто читал Ткачева и ленинское "Что делать?", тот знает, что доктрина Ленина о "профессиональных революционерах", так же, как и другая ленинская доктрина, что идея социализма рождается не из рабочего быта, а должна быть привнесена извне интеллигенцией, обе эти идеи целиком взяты из Ткачева, который, в свою очередь, заимствовал их у Бабефа и Бланки. Идеи эти, конечно, далеки от марксизма. Когда в 1889 г. в одном из писем русские люди запрашивали автора "Молодой России", сродни ли идеи народнического социализма идеям Маркса, то пренебрежительный ответ гласил: "Марксятину мы тогда еще не читали". Ленин впоследствии читал всю "марксятину", но твердо знал, что цель, которую он поставил перед собой – захват власти в русском государстве может быть достигнута только на путях революционной доктрины Ткачева. Суть этой доктрины выражаясь словами Ткачева, сводилась к следующему: "Меньшинство, в силу своего более высокого умственного и нравственного развития, всегда имеет и должно иметь умственную и нравственную власть над большинством. Следовательно, революционеры – люди этого меньшинства..., оставаясь революционерами, они не могут не обладать властью... Если ближайшая, практически достижимая задача революционеров сводится к насильственному нападению на существующую политическую власть с целью захвата этой власти в свои руки, то отсюда само собой следует, что к осуществлению именно этой задачи и должны быть направлены все усилия истинно революционной партии. Осуществить ее всегда легче и удобнее посредством государственного заговора... Но всякий, признающий необходимость государственного заговора, тем самым должен признать и необходимость дисциплинированной организации революционных сил... Организация, как средство дезорганизации и уничтожения существующей правительственной власти – такова должна быть единственная программа деятельности всех революционеров" ("Набат", 1875). Анализируя победоносный октябрьский государственный заговор Ленина по точным рецептам Ткачева, не столько восхищаешься успехами Ленина, сколько гениальным предвидением Ткачева. Впрочем, им восхищался сам Ленин, когда писал: "Подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством "устрашающего" и действительно устрашавшего террора попытка захватить власть – была величественна". (Ленин, ПСС, т. 6, стр. 173). Речь идет об убийстве членами исполнительного комитета "Народной воли" освободителя крестьян Александра II.

Ленин развил основные идеи Ткачева в книге "Что делать?" в следующих словах:

"Без десятка талантливых, испытанных, профессионально подготовленных и долгой школой обученных вождей, превосходно спевшихся друг с другом, невозможна в современном обществе стойкая борьба ни одного класса, И вот я утверждаю:

1) ни одно революционное движение не может быть прочно без устойчивой и хранящей преемственность организации руководителей;

2) что, чем шире масса, стихийно вовлекаемая в борьбу, составляющая базис движения и участвующая в нем, тем настоятельнее необходимость в такой организации и тем прочнее должна быть эта организация;

3) что такая организация должна состоять, главным образом, из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью;

4) что в самодержавной стране, чем более сузим состав такой организации до участия в ней таких только членов, которые профессионально занимаются революционной деятельностью и получили профессиональную подготовку в искусстве борьбы с политической полицией, тем труднее будет "выловить" такую организацию, и

5) – тем шире будет состав лиц из рабочего класса и из остальных классов общества, которые будут иметь возможность участвовать в движении и активно работать в нем... Десяток испытанных, профессионально вышколенных не менее нашей полиции революционеров централизует все конспиративные стороны дела".

Николай Бердяев был совершенно прав, когда оценил влияние Ткачева на будущую доктрину революции Ленина в следующих словах:

"Наибольший идеологический интерес, как теоретик революции, представлял Ткачев, которого нужно признать предшественником Ленина... Он государственник, сторонник диктатуры власти, враг демократии и анархизма. Революция для него есть насилие меньшинства над большинством. Нельзя допустить превращения государства в конституционное и буржуазное... Ткачев, подобно большевикам, проповедует захват власти меньшинством и использование государственного аппарата для своих целей. Он сторонник сильной организации. Ткачев один из первых говорил в России о Марксе. Он пишет в 1875 г. письмо к Энгельсу, что пути русской революции особенные, и что к России не применить принципы марксизма. Ткачев более предшественник большевизма". У нас есть свидетельства от самых близких Ленину людей, как высоко оценивал Ленин концепцию "насильственной политической революции" сверху, которую возглавляет централизованная революционная организация по рецептам Нечаева и Ткачева. Уже будучи у власти, Ленин говорил своему близкому соратнику и начальнику своего личного кабинета Бонч-Бруевичу: "Ближе всех к нам Ткачев". Ленин рекомендовал своим последователям читать и изучать произведения Ткачева. Восхищался Ленин также необыкновенным талантом Нечаева как революционера и мастера конспирации. Ленин говорил: "Люди совершенно забывают, что Нечаев обладал уникальным организаторским талантом, обладал способностью везде находить особенные технические приемы для организации заговора, придать своим мыслям такие потрясающие формы, что они навсегда запечатляются в памяти. Стоит вспомнить его ответ в листовках на вопрос, кого из членов правящего дома надо убить? Его чеканный ответ гласил: "весь большой Респонсориум (молитвенник). Каждый знает, что в нем упомянуты все члены дома Романовых. Ведь этот ответ граничит с гениальностью". (D.Shub, Lenin, стр. 428-429, Wiesbaden). Ленин добавлял: "В политике нет морали, а есть целесообразность". Когда Ленин и Свердлов 18 июля 1918 г. отдали приказ без суда расстрелять всю семью царя Николая II, то они, видно, руководствовались этим принципом.

Ленин учился и у Бакунина, критикуя его анархизм. Что же от Бакунина вошло в "сокровищницу ленинизма"?

Прежде чем говорить об этом, бросим беглый взгляд на необыкновенную биографию Михаила Бакунина (1814-1876). Он, как и все русские мыслители и революционеры, происходил из дворянской семьи, был артиллерийским офицером с блестящей перспективой для карьеры (ведь артиллерийские офицеры были наиболее образованной частью тогдашнего русского офицерского корпуса), но его занимала на военной службе не артиллерия, а... философия. Бросив военную карьеру, он погружается в ее изучение сначала в кружке Станкевича, а потом в немецких университетах. Он был наряду с другим народником – Лавровым, тем русским человеком, который мог бы состязаться с немцем Марксом по знанию немецкой философии Фихте, Шеллинга, Гегеля, Фейербаха... На какое-то время Бакунин нашел общий язык с Марксом. Он участвует вместе с ним в создании Первого Интернационала (1864-1874), он впервые переводит на русский язык "Манифест коммунистической партии" Маркса и Энгельса, который выходит в Женеве в 1864 г. Однако скоро выясняется, что эти мощные интеллектуальные личности – психологические антиподы, противопоказанные друг другу – один мастер революционных действий, а другой – книжный революционер за столом в библиотеке Британского музея, но оба претендуют на лидерство в Интернационале. Революционные дела говорили в пользу Бакунина. Бакунин участвовал во всех европейских революциях 1848-1849 годов во Франции, Германии, Австро-Венгрии. Немцы и австрийцы приговорили его за это дважды к смертной казни, оба раза отмененной. Выданный австрийцами России, Бакунин семь лет сидел в Петропавловской крепости. Высланный в 1861 г. в Сибирь, Бакунин бежал в Японию, потом в Америку, а оттуда пробрался в Англию, чтобы вновь включиться в революционное движение Европы. Он участвует в Лионском восстании 1870 г. (Франция) и в Болонском восстании 1874 г. (Италия). Он пишет руководство как организовать революцию, как преодолеть тиранию государства над личностью и народом – книгу "Государственность и анархия" (1873 г.), которая становится бестселлером среди народников.

Если бы Ленин составил свой собственный "Катехизис революционера", то в него несомненно вошли бы следующие идеи Михаила Бакунина:

1. "Страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть";

2. "Идея Бога есть самое решительное отрицание человеческой свободы и приводит неизбежно к рабству людей в теории и на практике" (это предвосхищение изречения Шатова в духе Ленина: "Если Бог есть, то человек – раб")

3. "Не надо вождей, которые наполовину возбуждают, наполовину успокаивают народ";

4. "Освобождение наших народов может выйти из одного бурного движения их... Чудеса революции встанут из глубины этого пламенного океана. Россия есть цель революции: ее наибольшая сила там развернется и там достигнет совершенства";

5. "Высоко и прекрасно взойдет в Москве созвездие революции из моря крови и огня, и станет путеводной звездой для блага всего освобожденного человечества";

6. "Революция в России несомненна. Что же будет ее первым необходимым делом? Разрушение Империи, потому что пока существует Империя, ничего хорошего и живого не может осуществиться в России. Мы патриоты народа, а не государства".

Но были и другие идеи у Бакунина, которые Ленин не стал бы заносить в свой "Катехизис". Бакунин анархист, он за ликвидацию любого государства, как основного источника и рычага угнетения личности и человечества, он за "свободную федерацию землевладельческих и фабрично-ремесленных ассоциаций", а Ленин – государственник, сторонник создания такого государства, которого история еще не знала, под названием "диктатуры пролетариата". Вот против этой идеи Маркса боролся Бакунин и расколол I Интернационал. Аргументы Бакунина, пророческие тогда, сегодня тоже актуальны, более того, они все сбылись с необыкновенной точностью в странах коммунизма. Вот некоторые из его аргументов:

"Мы уже несколько раз высказывали глубокое отвращение к теории Лассаля и Маркса, рекомендующей работникам, если не как последний идеал, то как ближайшую главную цель – основание народного государства, которое, по их объяснению, будет ничто иное, как "пролетариат, возведенный на степень господствующего сословия". Спрашивается, если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господствующему государству, например, хотя бы крестьянская чернь... Что значит пролетариат, возведенный в господствующее сословие? Неужели весь пролетариат будет стоять во главе управления? Итак, все же приходишь... к правлению огромного большинства народных масс привилегированным меньшинством... но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников (то есть из рабочих, по позднейшей терминологии – А.А.). Да, пожалуй, из бывших работников, ... которые станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной: будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на правление народом... Марксисты... утешают мыслью, что эта диктатура временная и короткая. Они говорят, что такое государственное ярмо – диктатура – есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения... Итак, для освобождения народных масс надо их сперва поработить... Мы отвечаем: никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя и что она способна породить, воспитать в народе только рабство: свобода может быть создана только свободой" (С. П. Жаба, там же, стр. 114-119). Когда Ленин провозгласил "диктатуру пролетариата" в России, тоже говорилось, что она временная и на короткий срок – "переходный период от капитализма к социализму." Короткий переходный период продолжается уже более 70 лет. Мао Цзэдун даже сказал, что "переходный период" может продолжаться более 500 лет!

Как оценивает сам Ленин бакунизм? Его оценка "диалектическая", то есть двойственная. Как врагов будущей централизованной абсолютной "диктатуры пролетариата" Ленин решительно осуждает Бакунина и бакунистов, но, как бесстрашных революционеров и разрушителей царского абсолютистского государства, Ленин высоко ценит их. Вот свидетельство официального издания: "Против анархизма во всех формах боролся В.И.Ленин, считавший... бакунизм порождением отчаяния... Ленин вместе с тем вполне признавал вклад в революционную борьбу в России народников-бакунистов в семидесятых годах XIX века" (БСЭ, т. 2, стр. 553, 1970 г.). Оценка Марксом личности Бакунина-революционера была чисто эгоистической: он болезненно ревновал к его мировой славе великого революционера, к его монопольному лидерству в революционном движении в латинской Европе, исключил его из Интернационала, а сам Интернационал перевел в Америку, чтобы избавиться от бакунистов, и прудонистов. Да и отнюдь не все революционеры в латинских странах Европы были в энтузиазме от его безоглядной, кипучей и вездесущей революционной энергии, бескорыстно расточаемой им с истинно русской щедростью, но без немецкого педантизма в обосновании революции и без французского пафоса в ее драматизации. Поэтому-то французский коллега Бакунина по революционной профессии – Луи Коссибьер выразился о нем тоже двойственно: "Такой человек неоценим на первый день революции, но на второй день он должен быть расстрелян".

Конечно, Ленин не повторял прописных истин о технике революционного заговора бланкистов и их русских последователей. Он анализировал их рецепты, критиковал их слабые пункты, обобщал их заговорщический опыт, а из всего этого применительно к условиям своего времени, разработал стройную концепцию тактики и стратегии "пролетарской революции" и "пролетарской диктатуры", которые много общего имеют с революционными народниками и ничего, кроме терминологии, с Марксом и Энгельсом.

Особое место в становлении революционной стратегии Ленина занимает Петр Лавров (1823-1900). Дворянин и полковник артиллерии, человек глубоко и всесторонне образованный, как и Бакунин, Лавров не разделял теории Бакунина, что русский мужик по природе своей социалист и бунтарь, но Лавров думал, что его можно и нужно воспитать в духе социализма и подготовить к всеобщему "бунту", то есть к будущей крестьянской социалистической революции. Для этого, по Лаврову, необходимо, во-первых, дворянским интеллигентам идти в крестьянские массы, чтобы внушать им идеи крестьянского социализма ("хождение в народ"), во-вторых, сама по себе революция никогда не происходит, ее должны организовать "критически мыслящие личности". Обе идеи, как указывалось, использованы Лениным, слегка модернизировав, в уже цитированном "Что делать?", только у Ленина будущая революция не крестьянская, а пролетарская и поэтому социализм тоже не крестьянский, а пролетарский. Ленин утверждает в этой книге, как мы это видели, что рабочий класс не может своим умом додуматься до идеи социализма, что эту идею должны привнести извне представители буржуазной интеллигенции, каковыми были, по Ленину, Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Далее, Ленин уверен, как и Лавров, что социалистическая революция в России не произойдет по Марксу, но ее можно и нужно организовать силами "критически мыслящих личностей", которые у Ленина носят название – "организации профессиональных революционеров". Этой организации революционно мыслящих и революционно действующих людей Ленин предназначает роль "архимедова рычага", опираясь на который, он хочет перевернуть Россию. Однако Ленин радикально разошелся с Лавровым как в отношении гуманистической программы его революционной концепции, так и формы послереволюционного правления в России. Не нужны Ленину и "критически мыслящие личности" при "диктатуре пролетариата". Иные высказывания Лаврова прямо-таки пророческие в свете практики будущего Ленина. Чтобы показать это, я вынужден буду привести несколько длинных цитат из Лаврова.

Интересно также отметить, как некоторые мысли Лаврова перекликаются даже терминологически ("застой", "перестройка") с современностью. Лавров писал: "Обществу угрожает опасность застоя, если оно заглушит в себе критически-мыслящие личности (диссиденты – А.А.). Его цивилизации грозит гибель, если эта цивилизация, какова бы она ни была, сделается исключительным достоянием небольшого меньшинства (Политбюро! – А.А.). Следовательно, как ни мал прогресс человечества, он и то, что есть, лежит исключительно на критически-мыслящих личностях; без них он безусловно невозможен; без их стремления распространить его он крайне непрочен"... ("Исторические письма"). "Началась историческая роль революционной доли русской интеллигенции... Она взяла на себя опасную и грозную обязанность сделаться центром нового революционного движения. Базисом этого движения должен быть русский крестьянин". ("Взгляд на прошлое и настоящее русского социализма"). "На первое место мы поставим положение, что перестройка русского общества должна быть совершена не только для народа, но и посредством народа... Лишь строгой и усиленной личной подготовкой можно выработать в себе возможность полезной деятельности среди народа... Лишь уясняя народу его потребности и подготовляя его к самостоятельной и сознательной деятельности для достижения яснопонятных целей, можно считать себя действительно полезным участником в современной подготовке лучшей будущности России" ("Наша программа").

"Революция, а не попытка к бунту. Революция обдуманная, рассчитанная, а не безумные забавы революционными порывами" ("Русской молодежи"). "Наука и труд в их союзе одни могут дать прочное будущее человечеству... Развивайте в себе силу мысли и энергию убеждения, ясное понимание и самоотверженную решимость... Здесь возможное будущее... идите и завоюйте его" ("Кому принадлежит будущее?"). Дальше идет Лавров, который решительно чужд Ленину. И это тоже становится понятным, если мы продолжим цитирование Лаврова. Лавров доказывал:

"Средством для распространения истины не может быть ложь; средством для реализации справедливости не может быть ни эксплуатация, ни авторитарное господство личностей... Люди, утверждающие, что цель оправдывает средства, должны бы всегда сознавать: кроме тех средств, которые подрывают саму цель" ("Наша программа"). "Современный русский деятель должен оставить за собой устарелое мнение, что специалисты-революционеры, свергнув удачным подрывом центральное правительство, могут стать на его место и ввести... новый строй, облагодетельствовав им неподготовленную массу. Мы не хотим новой насильственной власти, каков бы ни был источник новой власти... Тот, кто желает блага народу, должен стремиться не к тому, чтобы стать властью при пособии удачной революции и вести за собой народ к цели, ясной лишь для предводителей, но к тому, чтобы вызвать в народе сознательную постановку целей, сознательное стремление к этим целям и сделаться не более как исполнителем этих общественных стремлений, когда наступит минута общественного переворота" ("Наша программа").

В заключение первой главы бросим беглый взгляд на влияние, которое оказал на Ленина другой народоволец – его родной брат Александр Ульянов.

Если бы родоначальники народничества верили в Бога и за свои социалистические идеалы во имя счастья и процветания русского народа боролись не по "катехизису Нечаева", а по заповедям Евангелия ("возлюби ближнего твоего, яко сам себе", "не сотвори себе кумира", "не убий"), то они, вероятно, были бы причислены к лику святых. Однако все было наоборот – одних ближних убивали во имя других ближних, а из убийц люди сотворяли себе кумиров, как героев за народное счастье. Так поступал и Ленин, когда восхищался "геройской борьбой с правительством" (ПСС, т. 1, стр. 271) террористической группы "Народная воля", организовавшей убийство царя-освободителя крестьян от крепостного права – Александра П. Вождя этой группы Андрея Желябова Ленин даже отнес к числу таких революционеров, как Робеспьер и Гарибальди, что в устах Ленина было величайшей похвалой.

У Ленина была не только глубокая духовная связь с заговорщической и террористической частью радикального народничества, но и связь родственная еще с гимназических лет через его старшего брата – народовольца и террориста Александра Ульянова. Здесь надо сказать несколько слов о семье Ленина, историю которой партийные идеологи так же безбожно фальсифицируют, как и историю самой партии. Фантастических вершин фальсификации фактов, событий и биографий политических деятелей партийные идеологи достигают, когда они обращаются к биографиям политических деятелей – безразлично, своих или чужих. Чужие – со дня рождения – числятся по классу Собакевича – прохвосты, мошенники и разбойники на большой дороге, а свои занесены все в большевистские "святцы", конечно, если они умудрились умереть до фашистского переворота Сталина. Что же касается самого Ленина, то в Кремле негласно изобрели канон, который, оглашенный вслух, звучал бы как плагиат известной мусульманской формулы: "Нет Бога, кроме Маркса, и Ленин его пророк". Поэтому под бога Маркса сочинили пророку Ленину и биографию, да еще подчищают дворянско-буржуазную биографию его родителей, чтобы сам Володя не выглядел как барчук. В самом деле, посмотрите, как БСЭ преподносит читателям социальное происхождение родителей Ленина и как рисуется их духовный мир, чтобы вывести революционную генеалогию Ленина из семейного очага: отец происходит из народных низов, из "мещан", мать чуть ли не крестьянка, оба "прогрессивные", "демократы", которые воспитали своих детей в "прогрессивном духе", даже больше – в духе идей Чернышевского, в силу чего все они стали революционерами. "Ульянов Илья Николаевич... деятель народного образования... педагог-демократ. Родился в мещанской семье... Его педагогические воззрения формировались под влиянием революционно-демократических идей Чернышевского и Добролюбова... Оказал большое влияние на формирование характеров, убеждений своих детей, ставших революционерами. Просветительская работа Ульянова содействовала пробуждению политического сознания крестьян и их стремления к борьбе за свое освобождение" (т. 26, стр. 620-621). В этой биографии отца Ленина соответствуют действительности только имя, отчество, фамилия. Все остальное – примитивнейшая фальсификация. Отец Ленина родился в богатой буржуазной семье, почему ему и удалось получить гимназическое и университетское Образование, как его получил и младший его брат. Он был верноподданейший монархист и набожный церковник, который, как чумы, боялся таких атеистов, как Чернышевский, боялся куда больше, чем черт ладана (вот свидетельство Московского радио в программе "Взгляд" от 26 мая 1989 г. по записи радио "Свобода": "Ульянов Илья Николаевич был глубоко религиозным человеком"). Отец Ленина не мог быть "педагогом-демократом", потому что таких людей не производили в чины гражданских генералов и не ставили во главе учебных округов, а приговаривали к "гражданской казни" и заточению в крепость и тюрьму, как поступили с тем же Чернышевским. Отец Ленина получил по службе все награды и ордена, какими только располагала императорская Россия. Награжденный высшим орденом Святого Владимира третьей степени в мрачную эпоху реакционера царя Александра III и его мракобеса К.Победоносцева, он был возведен в сословие потомственного дворянства. Сам Ленин еще в студенческие годы придавал значение титулу своего отца. В прошениях, подаваемых на имя начальства, он неизменно писал: "от сына потомственного дворянина В.И.Ульянова" (эти документы в двадцатых годах выставлялись под стеклом в музее Ленина). Даже в эмиграции в Женеве, в своем входном билете в Публичную читальню Ленин записал: "V.Oulianoff – gentilhomme russe", то есть "русский дворянин"! Ничего нет зазорного в том, что Ленин был сыном дворянина, ибо, как мы видели, все русские революционеры тоже из дворян, но зачем это скрывать от народа? Аналогично поступают партийные идеологи и с биографией матери Ленина. О ней говорится, что она родилась в семье врача, получила домашнее образование, экстерном сдала экзамен на звание учительницы. Изучила немецкий, французский, английский языки. Специально подчеркивается, что мать "обладая исключительными педагогическими способностями, оказала огромное влияние на воспитание детей, понимала их революционные стремления", то есть иначе говоря, она несет моральную ответственность за то, что ее старшего сына повесили за эти самые "революционные стремления". Скажите, какая мать на свете, да еще верующая христианка, может поощрять своих детей на революционные подвиги, которые заведомо могут стоить им жизни? Психологическая примитивность партийных идеологов вполне на уровне их искусства лгать даже тогда, когда на то нет никакого резона. Ведь, если дворяне и князья восстают против деспотического режима собственного класса или сословия, то это лучшее свидетельство в пользу их идеализма. Вернемся к биографии матери Ленина. Да, она родилась в семье врача, но какого? Ее отец Александр Бланк, немец, был врачом в Петербурге, при петербургском полицейском участке. Уходя в отставку, купил имение на Волге с крепостными крестьянами, которое по наследству перешло к его старшей дочери – Марии Александровне, матери Ленина. Другими словами, мать Ленина – помещица, и в этом тоже ничего зазорного нет, тем более, что на доходы матери от ее имения дети могли закончить свое образование, а Ленину-эмигранту мать регулярно посылала деньги из тех же доходов. Словом, семья Ульяновых была, по тогдашним понятиям, благородного происхождения, монархического воспитания и православной веры, но, как говорится, "в семье не без урода". Таким "уродом", тоже по тогдашним понятиям, оказался старший брат Ленина – Александр Ульянов, студент старшего курса Петербургского университета, который в том же году, в котором умер его отец – в 1886 – стал членом террористической группы "Народной воли". Эта группа организовала заговор с целью убить Александра III. Заговорщики - пять человек вместе с Александром Ульяновым – были приговорены к смертной казни и в 1887 г. повешены. (Правительство дало слово матери помиловать сына, если он подаст прошение о помиловании на имя царя. Мать, на свидании, уговаривала сына сделать это, но сын отказался). В том же году Ленин кончил гимназию. Вот с этих пор все остальные дети Ульяновых – их было теперь пятеро – два мальчика и три девочки – росли под возрастающим шоком трагической гибели их идеала и кумира Саши. Это и предопределило их дальнейшую жизненную карьеру, как и поведение самой матери. Она перенесла три тягчайших удара – в 1886 г. в 55-летнем возрасте умер муж, через год – в 1887 г. повесили сына, в 1891 г. умерла Ольга, любимая сестра Ленина. Вот с этих пор, надо полагать, дети начали думать о революции, но никак не раньше.

Есть свидетельство одной из сестер Ленина, которое присутствует во всех его казенных биографиях: когда казнили брата, Ленин якобы сказал – "мы пойдем другой дорогой"! Это, наверняка, семейная легенда. Не может семнадцатилетний абитуриент знать, какой дорогой он пойдет, то есть иметь отличную концепцию о путях и методах революции, чем ту, которую избрал его брат. Социологически, может быть, спорный, но психологически вполне понятный тезис мой гласит: если бы Александра не повесили, то Владимир Ульянов пошел бы по стопам отца – талантливого и верноподданного слуги его Величества. В огромной мифологии о революционном творчестве Ленина, в многотомных "Ленинианах", в многочисленных воспоминаниях его современников, не говоря уже о 55 томах его собрания сочинений и сорока томах "Ленинских сборников", нет и намека на то, что Ленин до казни брата интересовался марксизмом или собирался стать "профессиональным революционером". Советские биографы Ленина пишут: "От старшего брата Ленин узнал о марксистской литературе" (БСЭ, т. 14, третье издание). Где же здесь логика – младшего брата знакомит с марксизмом, а сам идет на виселицу за "Народную волю"? Из семейной хроники Ульяновых хорошо известно, что Володя обожествлял старшего брата, во всем подражал ему, мог бы, конечно, подражать ему и в революционной деятельности. Казнь царем брата вошла в сознание Володи потрясением, психологической травмой. Вот тогда из Володи Ульянова родился Ленин, который поклялся отомстить всему дому Романовых за своего брата-идола, имея все основания повторить гневные строки великого поэта:

"Самовластительный Злодей,

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей,

С жестокой радостию вижу."

Ленин не только увидел "смерть детей" вешателя своего брата царя Александра Ш., но он лично дал приказ убить не только сына Александра III – бывшего царя Романова Николая Александровича и царицу Александру Федоровну, но и их малолетних детей безо всякого суда и следствия. Это была бессмысленная жестокость и варварский акт, акт мести Романовым за своего брата. Троцкий предпочел записать в "Дневник", что он лично не причастен к этому злодеянию. Троцкий писал: "В один из коротких наездов в Москву – за несколько недель до казни Романовых – я мимоходом заметил в Политбюро (тогда Политбюро не было, было просто бюро ЦК – А.А.), что в виду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предполагал открытый судебный процесс... Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатерининбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

— Да, а где царь?

— Конечно, – ответил он, – расстрелян.

— А семья где?

— И семья с ним.

— Вся? – спросил я.

— Вся, – ответил Свердлов, – а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

— А кто решал? – спросил я.

— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях". (Л.Троцкий, Дневники и письма, Эрмитаж, 1986, стр. 100-101).

Сообщив, что он не участвовал в решении Ленина и Свердлова казнить царскую семью, Троцкий все-таки находил, что само это решение было "целесообразным и необходимым". Однако советское правительство побоялось сообщить стране и миру, что казнена вся семья. Было объявлено, что казнен только сам царь, а семья эвакуирована в другое место.

Глава II

ЛЕНИНСКАЯ РУСИФИКАЦИЯ МАРКСИЗМА

На вопрос из партийной анкеты о его национальном происхождении Ленин неизменно отвечал: "великоросс". Однако как этнически, так и идеологически "великороссом" Ленин был меньше всего. Идеологически Ленин был подлинным космополитом без малейшей примеси великорусского шовинизма. Да, он писал, что нам, великороссам, не чужда национальная гордость, но эту национальную гордость он выводит не из строителей великой России – великих русских патриотов, ученых, классиков, а из социальных бунтарей: Радищева, декабристов, Герцена, Чернышевского, Плеханова. Это, конечно, свидетельствует о том, как глубоко сидел в самом Ленине революционный бунтарь с высоко развитым чувством социальной справедливости, но в нем не было и грана "квасного патриотизма" или русского шовинизма, который рьяно практикуют его наследники, выдавая свой шовинизм за "интернационализм", да еще прикрываясь фальсифицированным Лениным.

В отношении свободы от национализма Ленин выгодно отличался и от своего учителя Маркса. Этот крещеный еврей был не только махровым антисемитом, но и "пангерманским шовинистом" (Бакунин), как бы компенсируя этим свою арийскую неполноценность, да еще убежденным врагом национальной России без всяких там "классовых" хитросплетений.

Может быть, в формировании космополитической психологии Ленина сработала этническая смесь в его крови. Исследователями установлено, что в жилах Ленина текла только одна четверть русской крови. Бабушка Ленина по отцовской линии была калмычкой, что документально доказала советская писательница Мариэтта Шагинян ("Семья Ульяновых"), а дедушка и бабушка по материнской линии были немцами, вдобавок еще и с примесью шведской крови. Это точно установил единомышленник и ученик Ленина в годы возникновения большевизма Н.Валентинов (он же Вольский, он же Юрьевский). Ленину настойчиво, даже страстно приписывали как русские черносотенцы, так и известные еврейские авторы (конечно, по разным мотивам) еще и еврейскую кровь. О мотивах черносотенцев нечего долго распространяться. У них наготове "презумпция виновности" жидомасонов в трагедии России, ибо они утверждали, что сам Ленин был "жид". Особенно сильно муссировались слухи о еврейском происхождении Ленина во время революции и гражданской войны. Троцкий рассказывает в "Моей жизни" о своем отказе после революции стать во главе советского ведомства внутренних дел, ссылаясь на свое еврейское происхождение, что может дать козыри в руки антисемитов. Вот характерная выдержка из его рассказа: "При формировании советского правительства Ленин требовал, чтобы я стал во главе внутренних дел: борьба с контрреволюцией сейчас главная задача. Я возражал, и в числе других доводов, выдвинул национальный момент: стоит ли, мол, давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство. Ленин был почти возмущен: "У нас великая международная революция, – какое значение могут иметь такие пустяки..." "Революция-то великая, – отвечал я, – но и дураков осталось еще не мало". – "Да разве же мы по дуракам равняемся?" – "Равняться не равняемся, но маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишние осложнения?..." (Троцкий, "Моя жизнь", стр. 63, ч. 11).

Троцкому удалось отговориться от народного комиссариата внутренних дел, возглавив иностранные дела, но прошло только четверть года и Ленину удалось уговорить Троцкого стать в начавшейся Гражданской войне во главе Военно-революционного совета республики в качестве наркома по военным и морским делам. Вот здесь Троцкий узнал, что еврей не он, а Ленин. Троцкий продолжает рассказ: "Когда я на второй день после переворота отказался от комиссариата внутренних дел, я ссылался на национальный момент. В военном деле этот момент мог, казалось бы, представить еще больше осложнений, чем в гражданском управлении. Но Ленин оказался прав. В годы подъема революции этот момент не играл никакой роли. Белые пытались, правда, использовать в своей агитации внутри Красной Армии антисемитские мотивы, но успеха не имели. Об этом есть немало свидетельств в самой белой печати. В издающемся в Берлине "Архиве русской революции" автор-белогвардеец описал следующий красочный эпизод: "Заехавший к нам повидаться казак, кем-то умышленно уязвленный тем, что ныне служит и идет в бой под командой жида Троцкого, горячо и убежденно возразил: "Ничего подобного! Троцкий не жид... Троцкий боевой... наш... русский... А вот Ленин, тот коммунист... жид, а Троцкий наш... боевой... русский" (там же, стр. 86). Троцкий заключает: "Вопрос о моем еврействе стал получать значение лишь с началом политической травли против меня. Антисемитизм поднял голову одновременно с антитроцкизмом" (там же).

Полной загадкой остаются старания еврейских авторов сделать Ленина евреем, среди которых такой известный на Западе историк, как Давид Шуб. Они решительно доказывают, что в Ленине есть и еврейская кровь по материнской линии. Меня этот вопрос никогда не интересовал, но поскольку я близко знал двоюродную сестру Ленина, урожденную Бланк (по мужу Залежская), то я, ссылаясь на ее рассказы, отводил в своих "Мемуарах" гипотезу о еврейской крови Ленина. Поскольку теория о "четверти еврейской крови" Ленина нашла дорогу и к сердцу других писателей, то стоит присмотреться поближе к их аргументам. После второй мировой войны на страницах эмигрантской печати в Нью-Йорке развернулась дискуссия о национальном происхождении Ленина. Первым заговорил на эту тему известный эмигрантский публицист Ш.Берлин в большой статье в газете "Новое русское слово". Он доказывал, что дедушка Ленина по матери Александр Давидович Бланк родом из Одессы, был крещеным евреем и что в Синоде якобы нашли дело о переходе его в православие. Против этого утверждения выступил Н.Валентинов в "Новом журнале" (№61, 1960) со статьей о предках Ленина. Возражая П.Берлину, Валентинов писал: "Трудно допустить, что в начале 19-го столетия, при Николае I, еврей мог быть в Петербурге семь лет полицейским врачом. Уже совсем нужно отвергнуть мысль, что еврей, даже крещенный, мог в то время стать владельцем крепостных душ. Мало согласуется с его еврейством женитьба на немке Анне Ивановне Грошопф из состоятельной и по тем временам очень культурной семьи". Против Валентинова и в защиту П.Берлина в том же "Новом журнале" (№63, 1960) выступили два автора: один под псевдонимом "Историк", а другой Д.Шуб. Последний, ссылаясь на авторитет еврейского историка С.М. Тинзбурга, который будто изучал после Октября дело Александра Бланка в архиве Святейшего Синода, из чего он, якобы, узнал, что Бланк крещеный еврей. Однако, аргументы Берлина, "Историка", Шуба и Гинзбурга в пользу еврейской крови в Ленине весьма шаткие и совершенно бездоказательные. Вот главные их аргументы. "Историк" пишет, что не согласен с Валентиновым, что Александр Бланк не еврей: "Заглянув в энциклопедию, я выяснил, что фамилия Бланк – еврейская... Немцем он не был, и имя, и фамилия не немецкие.... Он забывает, что переход в христианство (хотя бы и в лютеранство) зачеркивал еврейство и давал все права службы... При Николае I чин III класса уже давал потомственное дворянство... Доктор Бланк, наверное, дослужился до статского советника. Ничего не мешало ему приобрести имение с крепостными в Казанской губернии, (где никто не знал его одесских родных...). Итак, нужно согласиться с П. Берлиным, что Александр Давидович был евреем". Все это фантазия, а не факты. Имя Александр встречается и у немцев (знаменитого немецкого ученого, придворного саксонского курфюрста Гумбольдта звали Александром, первый военный министр ФРГ носил фамилию Бланк и был чистокровным немцем). Отца Александра звали не Давидом, а Дмитрием. Такого же рода и аргументы Давида Шуба. Автор говорит, что собирая материалы для своей книги о Ленине, он особенно заинтересовался дедом Ленина Александром Бланком после того, как прочел в воспоминаниях старшей сестры Ленина, Анны Ульяновой-Елизаровой, что ее бабушка (мать матери), то есть жена Александра Бланка была лютеранского вероисповедания, и, почти не зная русского языка, всегда говорила по-немецки. "Среди моих знакомых в России и Америке, продолжает Шуб, было несколько Бланков и все они были евреи. Я искал в разных энциклопедиях... и не нашел ни одного Бланка не еврея". Автор далее говорит, что для окончательного выяснения вопроса он обратился "к известному историку русского еврейства Саулу Моисеевичу Гинзбургу". И что же он узнал? "Гинзбург рассказал мне следующее. После большевистского переворота он работал в архиве Святейшего Синода в Петрограде. Он изучал там материалы о еврейских "кантонистах" и о взрослых евреях, добровольно принявших православие. О каждом из них в Синоде было особое "дело". В одной из таких папок были и документы о еврейском фельдшере из Одессы по имени Александр Бланк... Гинзбург собирался снять копии со всех документов из папки Александра Бланка... Кто такой Александр Бланк, он не имел понятия. Но вот из Москвы вдруг приехала специальная комиссия, которая изъяла дело Бланка и увезла в Москву. Архивариус Синода рассказал ему, что увезенная в Москву папка – это документы о "деде Ильича". Отсюда Гинзбург заключил, что дедушка Ильича был еврей, добавив, что, вероятно, и бабушка Ленина тоже была еврейкой, и говорила она вовсе не по-немецки, а на идиш". Последнее предположение Гинзбурга даже Шуб отводит, говоря, что "прочитав статью Валентинова и вышедшую в 1960 г. в Москве книгу "Молодые годы Ленина", я убежден, что бабушка Ленина действительно была немкой, а не еврейкой. Что же касается ее мужа Александра Бланка, несомненно, что он был еврей". Никаких фактов нет, которые поддавались бы проверке, есть фантастические предположения, основанные на таких же фантастических рассказах. Да и аргументы, что все знакомые из жизни и из энциклопедии Бланки – евреи, явно несостоятельны. Однако свой самый серьезный аргумент Д.Шуб сообщил в конце статьи: "Теперь я еще больше, чем раньше, убежден, что Александр Бланк, дед Ленина, был именно бывшим одесским фельдшером Александром Бланком и что Ленин и его родные знали это". Откуда же это убеждение? Вот откуда: "В разговоре с Максимом Горьким Ленин ему однажды сказал: "Умников мало у нас. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови". (М.Горький, "Владимир Ленин", Ленинград, 1924 г., стр. 20). Автор, вероятно, хочет сказать, что тут Ленин намекал на себя, "умника с еврейской кровью". Свой окончательный вывод Шуб сформулировал в следующих словах: "Валентинов установил, что в Ленине была славянская, немецкая, шведская и калмыцкая кровь. К этому надо прибавить – и еврейская... Я убежден, что именно потому, что Александр Бланк был крещеный еврей, советские биографы скрывают, откуда он был родом. Коммунистические диктаторы не хотят, чтобы народы СССР знали, что их бог Ленин был на одну четверть евреем". Поэтому, говорит автор, пассаж об "умниках" был вычеркнут из последующих изданий Горького.

Однако, "вычеркивание" объясняется очень просто. Делая ставку на русский патриотизм в предстоящей мировой войне, нельзя было позволить даже Ленину "клеветать на великий русский народ". Русские евреи умнее самих русских – да что это, с ума сошел Ильич! Сталин исправил Ленина, назвав русский народ самым мудрым народом из всех народов СССР, а Жданов доказал против таких же космополитов, как и Ленин, что приоритеты всех прошлых великих открытий и изобретений в мире принадлежали собственно русским, которые незаконно присвоили иностранцы, а вот некоторые русские "уроды" после войны бездумно начали низкопоклонствовать перед Западом.

Почему еврейские авторы настаивают на наличии у Ленина еврейской крови, вероятно объясняется тоже очень просто: Ленин – "умник" эпохального значения. Не может быть, чтобы у такого "умника" не было еврейской крови. Это, вероятно, приятно щекочет национальное самолюбие иного еврея, если даже он антиленинист. Интересная история произошла с одним калмыцким поэтом, которому захотелось похвалиться калмыцкой кровью в Ленине. Как рассказывает А.Глезер (в книге "Человек с двойным дном"), известный калмыцкий писатель Давид Кугультинов, выкопав в архивах соответствующие документы, написал поэму о калмыцкой бабушке Ленина. В ожидании восторгов и похвал от "интернационалистов" поэт решил направить поэму прямо в газету "Правда". Но вышла неожиданная и удручающая для автора осечка – поэму отклонили. Глезер знает почему: "О, сколько хлопот с тобой, дружба народов". Народному поэту Калмыкии Давиду Кугультинову это невдомек, и он настаивает на том, чтобы напечатать в "Правде" свою поэму, в которой дедушка Ленина фигурирует как калмык, что вроде бы соответствует архивным документам. Кугультинова уговаривают не рыться в "божественной родословной". Какая разница для революции и пролетариата, кто по национальности дедушка (или бабушка) вождя?! Но поэт упрямится: Если нет разницы, то зачем скрывать?" Разница для "старшего брата", вероятно, есть. В самом деле, что получится, если начнут писать поэмы и трактаты о своей причастности к родословной Ленина немцы, шведы, евреи, монголы? Ведь у русского шовиниста, нарядившегося в костюм "интернационалиста", это вызывает неприятные ассоциации: Россией правили татары, монголы, после Елизаветы Петровны – сплошь немцы, во время Ленина – евреи, во время Сталина – кавказцы, а теперь еще выясняется, что сам вождь великой русской революции совсем не русский, а интернациональный гибрид, да еще с примесью ненавистной монгольской крови. Калмыцкому поэту не очень вежливо напомнили, чтобы не лез в родственники к Ленину.

Мне кажется, что главный тезис о природе большевизма, который я выдвинул в своей английской книге, сегодня звучит убедительней, чем тогда. Поскольку книга не выходила по-русски, позволю себе привести этот тезис. Я утверждал тогда: "Большевизм не есть идеология, он есть организация. Идеологией ему служит марксизм, постоянно подвергаемый ревизии в интересах этой организации. Большевизм и не политическая партия в обычном смысле этого слова. Большевизм не является также и "движением", основанным на мозаике представительства разных классов с его аморфными организационными принципами, эмоциональным непостоянством масс и импровизированным руководством. Большевизм есть иерархическая организация, созданная сверху вниз, на основе точно разработанной теории и умелого ее применения на практике. Организационные формы большевизма находятся в постоянном движении в соответствии с меняющимися обстоятельствами и временем, но внутренняя структурная система остается неизменной. Она сегодня такая же конспиративная, какой она была в царском подполье до прихода большевиков к власти". (Abdurakhman Avtorkhanov, The Communist Party Apparatus, Chicago, 1966). Другими словами, марксизм лишь идеологический колпак на волюнтаристской голове гениального русского Бланки. Ничто так не чуждо Ленину, как марксистский детерминизм. Революция – да, диктатура – да, социализм – да, но не потому, что они неизбежно вытекают из естественно-исторических законов возникновения, развития и гибели капитализма, как утверждал Маркс, а потому, что их можно и нужно организовать разумом вождей и волей революционеров. Отсюда альфа и омега ленинизма – это организация, строго централистская, конспиративная, иерархическая из самоотверженных и дисциплинированных профессиональных революционеров с целью вызвать в России "пролетарскую революцию", которая, если следовать марксизму, могла бы произойти в крестьянской России через 100-200 лет. Сам раскол Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) в 1903 г. на ее II съезде на большевиков и меньшевиков произошел не по вопросам программы партии, а по вопросу об организационных принципах структуры партии, сначала по поводу первого параграфа Устава партии.

На утверждение съезда были представлены два важнейшие документа в жизни любой политической партии: Программа партии (докладчик Мартов) и Устав партии (докладчик Ленин). В Программе партии содержалась пресловутая идея "диктатуры пролетариата", как цели партии. Она отсутствовала в программах всех социалистических партий как во время Маркса и Энгельса, так и после них (правда, о ней вскользь упомянуто в программе австромарксистов). Эту идею включили в русскую Программу, при полном согласии между собой, все готовившие ее члены редакции газеты "Искра", – Плеханов, Ленин, Мартов, Аксельрод, Засулич и Потресов. А вот по первому же параграфу Устава разыгрались горячие и непримиримые разногласия. И это неслучайно. Автор Устава Ленин сформулировал в нем (правда, пока только эмбрионально) будущий большевизм, едва заметный, и то только наметанному глазу. В самом деле, сравните между собой два варианта первого параграфа, по которым так страстно спорили делегаты на нескольких заседаниях.

Вариант номер один: "Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, принимающий ее программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций".

Вариант номер два: "Членом партии считается всякий, признающий ее программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций".

Внешне кажется, что между двумя вариантами почти нет особенного расхождения. Но оказывается, есть расхождение, да еще фундаментальное. Первый вариант расширяет рамки партии и делает партию доступной широким массам, особенно интеллигенции. Второй вариант суживает рамки партии и условием принятия в партию ставит личное участие в одной из партийных конспиративных организаций. Автором первого варианта был Мартов, второго – Ленин. Был принят вариант Мартова 28 голосами против 22, вариант Ленина был отклонен теми же 28 голосами. За Ленина голосовали 23 делегата. Так что если судить по этому расколу – то первыми "большевиками" были мартовцы, а "меньшевиками" ленинцы.

Только во время второго раскола, когда происходили выборы новой редакции "Искры" и состава ЦК – большинство получили ленинцы, ввиду ухода со съезда групп, поддерживавших Мартова в первые дни съезда ("бундовцы", "экономисты" и др.).

Аргументы авторов двух вариантов и участников в прениях показывают, что речь шла не об идеологических разногласиях, а о важном и субстанциональном: какая должна быть русская социалистическая рабочая партия – социал-демократической партией западного типа или социал-диктаторской партией бланкистско-ткачевского толка. Мартов аргументировал свою позицию так: "Чем шире будет распространено название члена партии, тем лучше. Заговорщическая организация для меня имеет смысл лишь постольку, поскольку ее облекает широкая социал-демократическая партия". Ленин отвечал: "Нам нужны самые разнообразные организации всех видов, рангов, оттенков, начиная от чрезвычайно узких и конспирированных, и кончая весьма широкими, свободными, lose Organisationen. Необходимый признак партийной организации – утверждение Центральным Комитетом... Всякий член партии ответственен за партию и партия ответственна за члена партии". Мнение большинства делегатов съезда, отвергших ленинский проект первого параграфа очень ярко выразил делегат съезда, "экономист" Акимов, заявив, что Ленин стремится "внести в наш устав чисто аракчеевский дух" (Везде цитаты из протоколов "Второго съезда РСДРП"). Интересно и важно отметить, что, по признанию самого Ленина, большевизм разошелся с меньшевизмом не по программным, не по тактическим вопросам, а только по вопросам организационным. Главный "оргвопрос" для Ленина – это взять на себя руководство "Искрой", а во главе двух других органов партии – Совета партии и ЦК поставить своих сторонников, что ему и удалось во время выборов. Вот тогда, разгадав цель Ленина, Мартов вышел из редакции – отсюда и раскол на две фракции: большевиков и меньшевиков. В работе "Шаг вперед, два шага назад" Ленин писал: "Разногласия сводятся не к программным и не к тактическим, а лишь к организационным вопросам... В сущности, в спорах о первом параграфе стала намечаться вся позиция оппортунистов в организационном вопросе... их вражда построения партии сверху вниз". Ленин считал нужным подчеркнуть в той же работе, что "оппортунизм в организационном вопросе" свойственен не только русским меньшевикам, но и всей международной социал-демократии. Только себя одного он считал на верном пути во всем мире, когда писал: "Указанные мною принципиальные черты оппортунизма (автономизм, барский или интеллигентский анархизм, хвостизм и жирондизм) наблюдаются (с соответственным изменением) во всех социал-демократических партиях всего мира". Ленин писал, что Троцкий правильно разгадал его идею, когда говорил: "Наш устав представляет организованное недоверие со стороны партии ко всем ее частям, то есть контроль над всеми местными, районными и национальными организациями". Таковы ведь устав и практика КПСС и по сегодняшний день. Зато Ленин обошел молчанием брошенное ему в лицо обвинение старой революционерки Веры Засулич, что Ленин претендует на роль Людовика XIV в нашей партии: "Партия для Ленина – это его "план", его воля, руководящая осуществлением плана. Это идея Людовика XIV: "Государство – это я", "партия – это я, Ленин" ("Искра", 25 июня 1904 г.). "План" Ленина – это не фантазия, не партийная болтовня, а его собственный, весьма конкретный план конспиративных действий. В "Письме к товарищу о наших организационных задачах" Ленин дает директивные указания, в которых "Катехизис революционера" Нечаева переработан в "Катехизис революции" Ленина:

1) "Мы должны внушать рабочим, что убийство шпионов, и провокаторов, и предателей иногда безусловно необходимо..."

2) "Нужны и боевые кружки, утилизирующие служивших в военной службе и особенно сильных и ловких рабочих на случай демонстраций, освобождения из тюрем и т.п.";

3) "По типу филиальных отделений комитета... должны быть организованы все разнообразные группы, обслуживающие движение, – и группы студенческой и гимназической молодежи, и группы содействующих чиновников, и группы транспортная, типографская, паспортная, группы по устройству конспиративных квартир, группы по слежению за шпионами, группы военных, группы по снабжению оружием, группы по организации "доходного финансового предприятия" и т. д. Все искусство конспиративной организации должно состоять в том, чтобы использовать все и вся, дать работу всем и каждому, сохраняя в то же время руководство всем движением";

4) "Каждый завод должен быть нашей крепостью. А для этого заводская рабочая организация должна быть также конспирирована внутри себя, так же "ветвиста" вовне, в самые разные стороны просовывая свои щупальца, как и всякая революционная организация... Заводский комитет должен состоять из очень небольшого числа революционеров, получающих непосредственно от комитета поручения. Все члены Заводского комитета должны смотреть на себя, как на агентов комитета, обязанных подчиняться всем его распоряжениям, обязанных соблюдать все "законы и обычаи" той "действующей армии", в которую они вступили, из которой, они в военное время не имеют права уйти без разрешения начальства";

5) "Руководить движением должно возможно меньшее число возможно более однородных групп искушенных опытом профессиональных революционеров";

6) "Участвовать в движении возможно большее число возможно более разнообразных и разнородных групп пролетариата (и других классов народа)";

7) "Централизация руководства и децентрализация ответственности "

(Ленин, Соч., третье изд., T.V, стр. 184-189). Это была не голая схема оторванных от масс Нечаевых и Ткачевых, как не было это и политическим трактатом кабинетных революционеров типа Плеханова и Аксельрода, – это стратегический "мобплан" человека, у которого практические действия не расходились с его политической философией. И это импонировало. "Робеспьеры пекутся из такого теста", – сказал сам Плеханов тому же Аксельроду, указывая на выступающего с трибуны II съезда Ленина. "План" Ленина скоро принес свои плоды: когда после начала первой русской революции в январе 1905 г. в РСДРП разгорелся спор о созыве III съезда партии для разработки тактики и стратегии партии в происходящих событиях, то меньшевики выступали против его созыва, да и в самом большевистском ЦК Ленин встречал большое сопротивление. Запросили местные партийные организации в России. Из 29 организаций 21 высказалась за предложение Ленина созвать съезд. Съезд был подготовлен большевистским ЦК и большевистской газетой "Вперед". На этом съезде впервые прозвучала новая теория Ленина о революции, которая радикально расходилась с марксистской теорией о революции. В новой теории Ленин сказал совершенно новое слово и в отношении движущих классовых сил революции. Под влиянием мощных крестьянских восстаний весной 1902 г. в южной части империи и особенно после начала первой русской революции Ленин решительно разошелся с Марксом и сошелся с революционным народничеством в оценке роли крестьянства в новой социалистической революции в России. Мы знаем из "Коммунистического манифеста" Маркса и Энгельса: "Среднее сословие: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они хотят повернуть назад колесо истории". Ленин тоже стоял на этой точке зрения Маркса и Энгельса, когда он, сочувствуя теории заговора народников по организации русской социалистической революции, все же категорически отводил их стратегию, что такую революцию можно организовать, опираясь на крестьянство. Для ортодоксального марксиста Ленина крестьянство, как и для Маркса, было реакционным классом. В этом Ленин был совершенно согласен с Плехановым, заявившим на конгрессе II Интернационала в 1889 г.: "Революция в России будет рабочей революцией или ее вовсе не будет". На учете первого опыта начавшейся в России революции 1905 г. Ленин смело подвергает ревизии точку зрения Маркса. Эта ревизия отразилась в решениях III съезда большевиков. Ленин, перефразируя Плеханова, выдвинул в марксистской литературе антимарксистскую идею: "Русская революция победит как рабоче-крестьянская революция или она вовсе не победит", но он будет называть ее "революцией при гегемонии пролетариата" или "пролетарской революцией в союзе с трудовым крестьянством". "Пролетарская революция" в крестьянской стране стала победоносной именно потому, что Ленин, отказавшись от догмы "Коммунистического манифеста" и "Капитала", вернул "русский социализм" как в тактике (заговор), так и в стратегии (опора на крестьян) к его народническим истокам "крестьянского социализма". Ленин доказал, что величайшую в истории революцию можно совершить, опираясь на "реакционный класс" и на его "консервативные" вожделения. То, что предпринимает Ленин, не было отказом от марксизма и марксистского социализма, а только, выражаясь терминологией Бердяева, русификацией марксизма

применительно к условиям России и к своему стратегическому плану заговора для захвата государственной власти (после своей революции более откровенный Мао Цзэдун скажет о "китаизации марксизма"). Ленин так не говорил, но так действовал, никогда и ни в чем не отходя от терминологии марксизма. В этом Ленин, истинный диалектик, оставался революционным педантом, что делает честь немецкой четверти его крови. Очень скоро, однако, организационные разногласия между Лениным с одной стороны, и Плехановым и Мартовым с другой, перешли в разногласия тактические, стратегические и программные. Как ставились эти вопросы в Программе II съезда? Сначала заметим одну любопытную деталь: комментируя первую марксистскую программу II съезда партии, Ленин называет марксистскими авторитетами для себя в программных вопросах двух лиц, с которыми он потом всю жизнь будет воевать, как с антимарксистами: Карла Каутского и Юлия Мартова. Вот соответствующее место из брошюры Ленина "К деревенской бедноте" (Женева, 1903): "Подробно объяснять всю программу мы здесь не можем... Мы только вкратце укажем, о чем говорит программа и посоветуем читателям достать себе на помощь две книжки. Одна книжка немецкого социал-демократа Карла Каутского под названием "Эрфуртская программа", переведенная на русский язык. Другая книжка русского социал-демократа Мартова "Рабочее дело в России". Эти книжки помогут понять всю нашу программу". Эта первая Программа РСДРП обнародовала две цели: далекая цель – социалистическая республика (программа-максимум). О конечной цели в Программе говорится, что "заменив частную собственность на средства производства и обращения, и введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы... Необходимое условие этой социальной революции составляет диктатура пролетариата, то есть завоевание пролетариатом такой политической власти, которая позволяет ему подавить всякое сопротивление эксплуататоров". Чтобы продемонстрировать русский революционный размах и русский марксистский максимализм будущие меньшевики и большевики по инициативе основоположника русского марксизма и будущего меньшевика Плеханова и докладчика на съезде и вождя будущего меньшевизма Мартова записали на II съезде в свою программу формулу "диктатуры пролетариата", которой нет ни в "Коммунистическом манифесте", ни в упомянутой "Эрфуртской программе" немецких марксистов.

Ближайшей целью РСДРП объявляет (программа-минимум) "низвержение царского самодержавия и замену его республикой на основе демократической конституции, обеспечивающей самодержавие народа, то есть сосредоточение всей верховной власти в руках законодательного собрания, составленного из представителей народа". Вся неутомимая энергия и выдающийся талант Ленина отныне будут посвящены тому, чтобы перескочив через ближайшую цель: демократическую республику России (и если бы она стала фактом, то похоронив ее) – немедленно приступить к осуществлению далекой конечной цели – к организации социальной революции для строительства социализма в крестьянской стране методами Нечаева и Ткачева.

Ленин подвергает ревизии марксизм и, по основному закону революции, выдает данную ревизию за дальнейшее развитие марксизма в новую эпоху. Ленин по-новому толкует марксистскую схему "перманентной революции", начинающейся в более развитых капиталистических странах, а потом перекидывающаяся в менее развитые страны, пока социализм не победит в ряде стран или во всем мире. Ленин, основываясь на своей теории о новой, "последней фазе капитализма" (на теории об империализме), при котором действуют неизвестные, якобы, Марксу и Энгельсу законы неравномерного экономического развития, утверждает, что "цепь империализма" можно и нужно прорвать в его "слабом звене", то есть в странах, где в силу капиталистической недоразвитости господствуют феодально-крепостнические порядки, политический деспотизм, национальное угнетение, религиозные преследования, то есть в первую очередь в России, где все эти противоречия налицо в наиболее уродливой форме. Короче, Россия может, как это предвидели народники, минуя капиталистические порядки, разрушая феодальные и полукапиталистические порядки, прямо прийти к социализму. Словом, "построить социализм в одной стране", не дожидаясь общеевропейской революции.

Ленин отводит исключение, которое сделал Маркс для Англии, Франции, Голландии и Америки, что там пролетариат может прийти к власти без пролетарской революции – ввиду отсутствия там милитаризма и наличия всеобщего избирательного права.

Ленин толкует формулу "диктатуры пролетариата" из Программы РСДРП, заимствованную из секретного письма Маркса к авторам "Готской программы" – как диктатуру одной "пролетарской партии", а именно, его большевистской партии, хотя по Марксу рабочих партий может быть несколько. Очень важно разобраться в этих новшествах Ленина в марксизме, чтобы понять истоки русской трагедии 1917 года. Не было бы ничего глупее и грубее, чем противопоставлять родоначальника "научного социализма" творцу "социализма в одной стране". Разница скорее в воспитании, культуре, среде, личностях, чем в сущности и в целях. Маркс формировался как ученый на классиках древности и эпохи Возрождения, на учениях великих французских просветителей и английских экономистов XVIII века, на философии немецких мыслителей конца ХVIII и начала XIX веков. Что касается Ленина, то его интересовали и занимали одни только политические науки, особенно история революций и революционных деятелей нового времени, якобинцев, бланкистов, народников и тех самых марксистов, о которых сам Маркс говорил: "Избавь меня Бог от таких марксистов". Ленин несомненно принадлежал к таким марксистам. Гуманизм, нравственность, любовь, милосердие вне классового аспекта ему чужды. Он даже понятия эти изгнал из партийной литературы, как атрибуты мещанства. То, что европейцев пленяло в марксизме – его гуманистический аспект и нравственно-этическое начало в критике звериного лика как раннего капитализма, так и нечаевского "казарменного коммунизма", Ленина не трогало, вероятнее всего, даже отталкивало. Едва ли Маркс декларировал: "Все средства, ведущие к цели, – нравственны", а Ленин как раз это утверждал на III съезде комсомола. Ленин считает, что нет общечеловеческой морали, что мораль – категория классовая, даже партийная. Ревизия марксизма Лениным слева была более антимарксистская, чем ревизия марксизма справа Эдуардом Бернштейном, которого Маркс называл своим любимым учеником, ибо Бернштейн по существу сказал и развил дальше то, что говорил сам Маркс относительно победы социализма без "пролетарских революций" в Европе и Америке, а Ленин косвенно критиковал Маркса за отступление от самого себя, ленинская ревизия марксизма выступает под знаменем борьбы с "реформизмом" и "ревизионизмом" Бернштейна, в чем большую услугу Ленину оказали опять-таки его будущие враги и "предатели пролетариата" – Каутский, Плеханов, Парвус.

Отныне выработалась совершенно новая концепция Ленина о "пролетарской революции" и "диктатуре пролетариата", как основа основ самого ленинизма. Сталин совершенно точен, когда определил суть ленинизма в следующих словах: "Изложить ленинизм – это значит изложить то особенное и новое в трудах Ленина, что внес Ленин в общую сокровищницу марксизма и что естественно связано с его именем... Итак, что такое ленинизм?... Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности" (Сталин, "Вопросы ленинизма"). Сталин лучше всех знал, что такое ленинизм. Это не марксизм вообще, а то, что специфически связано с именем Ленина, то, что выдумал не Маркс, а выдумал лично Ленин. Ленин, стало быть, выдумал и разработал собственную "теорию и тактику пролетарской революции вообще, теорию и тактику диктатуры пролетариата в особенности". Вот эта русификация марксизма началась с третьего большевистского съезда (1905 г.), в эпоху начавшейся первой русской революции. Как раз на этом съезде Ленин и изложил впервые основы своей теории, стратегии и тактики революции. На этом съезде в Лондоне (апрель 1905) Ленин, легализовав крестьянство как революционный класс и временного союзника пролетариата в происходящей "буржуазно-демократической революции", хочет поступить с ним после революции так, как он поступит с самой буржуазией: уничтожить его, как частновладельческий класс, ибо цель Ленина – социализм.

Но союзником в "буржуазно-демократической революции" признается не буржуазия, а только мелкая буржуазия – крестьянство. Режим, созданный в результате "буржуазно-демократической революции" тоже не будет "демократической республикой", как этого требовала Программа II съезда, а "революционно-демократической диктатурой пролетариата и крестьянства". Эта находка Ленина для будущей формы правления, с точки зрения марксизма, ересь, а в семантике такое словосочетание – бессмыслица. "Буржуазно-демократическая революция", в которой не участвуют ни буржуазия, ни демократы, может осуществиться только в фантазии "диалектиков", не признающих "формальной", то есть человеческой логики. Ну, хорошо, скажем, создали республику "революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства", а готов ли Ленин ее возглавить? Странный, но тоже "диалектический" ответ Ленин дал в резолюции III съезда: "В зависимости от соотношения сил и других факторов, не поддающихся точному предупредительному определению, допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партии" (Третий съезд РСДРП, Протоколы, 1959, стр. 451-452). Произошла "рабоче-крестьянская революция", где буржуазии нет, хотя называется "буржуазной", а большевики и Ленин даже не могут сказать, будут ли они входить в состав временного революционного правительства. Между тем, проходившая параллельно с большевистским съездом Всероссийская меньшевистская конференция в Женеве твердо заявила: в результате победы буржуазно-демократической революции в России будет создана буржуазно-демократическая республика, в правительстве которой марксисты не могут участвовать. Почему левейший Ленин готов при определенных условиях войти в состав правительства, создавшегося в результате "буржуазно-демократической революции", а "оппортунисты в организационном вопросе" и "прислужники буржуазии" из меньшевистского лагеря категорически отводят возможность такого участия для них? Не парадокс ли? Нет, конечно. Ответ надо искать в разности революционной стратегии большевиков и меньшевиков. Стратегическая цель Ленина – свержение самодержавия не для установления демократической республики, а для немедленного перехода от буржуазно-демократической революции к революции пролетарской, с провозглашением не демократической республики, а республики "диктатуры пролетариата". Он это называл "перерастанием демократической революции в революцию социалистическую".

Большевистская историография тщательно скрывает, как и от кого Ленин позаимствовал идею немедленного и непосредственного перехода от царизма к социализму. Она родилась в том же 1905 году в голове человека, который как бы стал вожатым Ленина на путях к власти – в голове выдающегося теоретика русско-немецкого марксизма Парвуса (Гельфанда). Только Парвус выражался прямо и решительно, не прибегая к ленинской "диалектике": "Без царя, а правительство рабочее!" Этот лозунг выражал самую суть ленинской стратегии революции, но выражаться так цинично не позволял ему "марксистский протокол". Такой лозунг в социальном аспекте означал не больше, но и не меньше, как скачок от феодально-крестьянской России, минуя капитализм и демократию, прямо к социалистической России. А это противоречило всему тому, что писали Маркс, Энгельс, Плеханов да и сам Ленин. Сталинская историография винила Троцкого в том, что лозунг "без царя, но правительство рабочее" выдвинул он и что такой лозунг авантюристический и антиленинский. На самом деле, популяризируя лозунг своего учителя Парвуса, Троцкий бил в ту же точку, что и Ленин, хотя Троцкий отрицал свое авторство или соавторство в создании этого лозунга. Модернизация марксистской теории "перманентной революции" тоже принадлежала не Троцкому, а Парвусу. Переведенная на русский революционный язык, "перманентная революция" означала абсолютно то же самое, что и ленинская теория "перерастания буржуазно-демократической революции в пролетарскую социалистическую революцию". Эта общая для Ленина, Парвуса и Троцкого стратегическая цель "без царя, а правительство рабочее" при всех внешних разногласиях между ними (Ленин большевик, Парвус меньшевик, Троцкий "внефракционный социал-демократ") была гениально осуществлена как раз ими же, когда они организовали переход от демократического Февраля к социалистическому Октябрю – Лениным и Троцким, как организаторами Октября в Петрограде, Парвусом, как их "интендантом" из Стокгольма. Этот "несвященный союз" сложился духовно в революцию 1905 г., материализовался в двух революциях в 1917 г. Мотивы действия у союзников были разные, стратегическая цель – одна – свержение самодержавия и предупреждение демократии.

Сравнивая революционную стратегию двух фракций – большевиков на III съезде и меньшевиков на Женевской конференции, Ленин писал в "Двух тактиках социал-демократии в демократической революции": "Удастся решительная победа революции – тогда мы разделаемся с царизмом по-якобински, или, если хотите, по-плебейски... Якобинцы современной социал-демократии – большевики... хотят, чтобы народ, то есть пролетариат и крестьянство, разделался с монархией и аристократией "по-плебейски", беспощадно уничтожая врагов свободы... Мы не должны бояться, как Мартов, полной победы социал-демократии в демократической революции, то есть революционной демократической диктатуры пролетариата и крестьянства, ибо такая победа даст нам возможность поднять Европу, а европейский социалистический пролетариат, сбросив с себя иго буржуазии, в свою очередь, поможет нам совершить социалистический переворот... Пролетариат должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии. Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломить силой сопротивление буржуазии и парализовать неустойчивость крестьянства и мелкой буржуазии". Вот вам и "марксистская диалектика" и "марксистская перманентная революция", русифицированные Парвусом и Троцким на полном основании "двух тактик" Ленина: "Без царя, а правительство рабочее". Надо признать, что политическая логика здесь на стороне Ленина, Парвуса, Троцкого, а не на стороне Плеханова и Мартова. И те и другие стоят за вооруженное свержение самодержавия под собственным руководством – под руководством социал-демократии. Большевики и Парвус с Троцким хотят в результате победы над царизмом взять власть в свои руки, а меньшевики и Плеханов с Мартовым хотят эту власть передать буржуазии для создания сначала буржуазно-демократической республики, чтобы все было по Марксу. Шизофрения в политике!

Ленин был классический мастер подвергать ревизии марксовы законы о революции, выдавая такую ревизию за творческое развитие марксизма (он часто цитировал Энгельса: "марксизм не догма, а руководство к действию"). Ленин постоянно громил меньшевиков именно за то, что они держались за схему Маркса о естественно-исторических законах чередующихся смен социально-экономических формаций. Маркс утверждая, что ни одна страна, минуя капитализм, не может перейти прямо к социализму, доказывал, что такая попытка может кончиться торжеством нового деспотизма.

Само имя Маркса для Ленина священно. Поэтому он свою критику марксизма выдает за критику меньшевизма, выставляя ортодоксальных марксистов – Карла Каутского и Георгия Плеханова изменниками марксизма. Ленин самолично возвел себя в ранг нового бога марксизма, который, по законам всех богов, не терпит возле себя других богов.

В русской марксистской литературе утвердилась с самого начала классическая схема Маркса, согласно которой в России на смену самодержавию придет демократическая республика, а потом, где-то в неизвестном будущем, придет и "диктатура пролетариата" как непродолжительный провизориум перед социализмом, ибо при социализме начинается отмирание всякой формы государства.

Ленин держался тоже этой схемы в первой программе партии в 1903 г. Он отходит от нее через два года под впечатлением начавшейся революции 1905 г. на указанном большевистском съезде в том же 1905 г. Для Ленина, как уже указывалось, русская революция не может теперь кончиться демократической республикой. Революция продолжается, пока не будет создана социалистическая республика. Если быть точнее, то для Ленина вполне естественно, что после свержения царского самодержавия тотчас же будет провозглашено пролетарское самодержавие, то есть "диктатура пролетариата", а еще точнее, диктатура большевистской партии. Забегая вперед, напомню, что писал Ленин в "Апрельских тезисах" 1917 г.: "Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства". Подчеркнутыми выше словами Ленин хотел сказать только одно: власть петроградским большевикам надо было взять сейчас же после свержения царя, но этого не случилось только в силу двух причин: "недостаточной сознательности" и "недостаточной организованности" пролетариата. В этом утверждении об упущенной возможности перехода от царя прямо к социализму, хотя и нет ни грана марксизма, но зато есть трезвый анализ реалиста в политике, ибо Ленин прав, когда утверждает: "Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти". Теперь вспомните, сколько желчи излили Сталин и его чернильные кули по адресу Троцкого за "авантюристский" лозунг "без царя, а правительство рабочее", за лозунг, который составлял сердцевину ленинской стратегии, как мы это видим из "Апрельских тезисов".

Глава III

ОТ "КРОВАВОГО ВОСКРЕСЕНЬЯ" К КРОВАВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Известный кавказовед старой России барон Услар писал, что "человека неграмотного выучить грамоте нетрудно, но исправить человека, выучившегося читать по безграмотным книгам, крайне трудно". Сегодняшний СССР в точных и технических науках – высокограмотная страна, но все так называемые советские "общественные науки" – лженауки – ибо порочна и антинаучна их методология: ленинская "партийность во всех науках". Поэтому люди, изучающие науки по этим книгам, хорошо усвоили "партийность", но остаются беспомощными в самих науках. Особенно преуспели идеологи по дезинформации советских людей в истории, особенно в истории трех русских революций. Чтобы вправить мозги таким людям, нет других средств, как честно и документально рассказать им историческую правду, не сочиняя новые басни по тому же старому методу. В центре такого правдивого рассказа должны стоять два гения русской революции: один – гений политического заговора и отец тоталитаризма – Ленин, другой – уголовный гений и основатель единоличной тирании – Сталин. Мотивы у них были разные, но результат один и тот же: в годы их диктатуры Россия потеряла убитыми треть населения, ставшего жертвами той же "партийности" и партийного "социализма".

Ленин называл революцию 1905 года "генеральной репетицией" своей Октябрьской революции 1917 года и связывал эти революции с войнами. Это совершенно верно даже исторически,ибо все три русские революции стали возможны в результате двух войн, которые Россия проиграла в силу политики активного пораженчества ее социалистических партий: большевиков, меньшевиков, эсеров. Отсюда Ленин даже вывел общий революционный закон: каждая международная война кончается революцией в странах, которые в ней участвовали, но потерпели поражение.

Всеобщая мобилизация материальных средств страны на нужды войны, отрыв от семей в качестве солдат наиболее работоспособных членов приводят к свертыванию производства товаров, продуктов, к дороговизне, инфляции. Все это создает атмосферу социального напряжения, способствующую протестам, демонстрациям, политическим стачкам, что приводит – по Ленину – к революции. Что война связана со страданием, – это банальная истина, но отсюда не следует, что война неизбежно должна привести к революции. Однако Ленин сознательно строил всю свою стратегию на теории фатальной неизбежности войн в "эпоху империализма", с тем, чтобы обосновать другую теорию – фатальной неизбежности пролетарской революции во время войны – хотя сам мало верил в нее. Он реалист, а не фаталист: война может кончиться и без революции, если она победоносная, но в условиях тяжелой и затяжной войны легче организовать революцию. Ленин был, пожалуй, первым революционером в истории нового времени, который отважился строить свою революционную стратегию на проповеди поражения собственного отечества в любой войне с любой иностранной державой, если даже его отечество оказалось жертвой неспровоцированной агрессии и нападения соседнего государства (объявление войны Японией России в 1904 году, объявление войны Германией России в 1914 году).Помогать внешнему врагу выиграть войну, организуя в тылу собственной страны демонстрации, забастовки, бунты, революцию под лозунгом "Коммунистического манифеста" "Рабочие не имеют отечества", такова суть тактико-стратегического искусства Ленина на путях к власти во время войны его страны с другой страной. Впервые свою военно-революционную стратегию Ленин испытал в русско-японскую войну (1904-1905 г.г.). Россия к ней не готовилась, а когда она началась, Россия должна была вести ее на два фронта: на дальнем Востоке против Японии и внутри страны против революции. Начало войны русское общество встретило патриотическими демонстрациями почти всех слоев народа. Исключением был Ленин, который писал: "Дело русской свободы и борьбы русского пролетариата очень сильно зависит от военных поражений самодержавия" (Соч., т. 9, стр. 157). Но уже после первых же поражений русское общество раскололось. Вся интеллигенция, земство, печать, думы, профессиональные или сословные корпорации, не говоря уже о социал-демократах, эсерах, "освобожденцах" (будущие кадеты), инородцах, –становятся в оппозицию к правительству. Накануне событий 9-го января 1905 года орган Б.Струве "Освобождение", подводя итоги роста освободительного движения за 1904 год, писал, что за этим движением стоят "вся интеллигенция и часть народа, все земство, вся печать, часть городских дум, все корпорации (юристы, врачи и т. д.), нам обещали поддержку социалистические партии... За нас вся Финляндия... За нас угнетенная Польша и изнывающее в черте оседлости еврейское население" (С.С.Ольденбург, "25 лет перед революцией", стр. 261). Это тоже из парадоксов русской истории: первую русскую революцию открыл не глава большевиков Ленин, не глава эсеров Чернов, а русский священник церкви при пересыльной тюрьме в Петербурге Георгий Гапон. Истинная роль Гапона все еще спорна. Он организовал в 1903 г. "общество фабрично-заводских рабочих" для защиты их материальных интересов. В отличии от полицейского агента Зубатова, старавшегося организовать рабочих в профсоюзы, лояльные к правительству, Гапон, пользуясь помощью властей, вел антиправительственную пропаганду среди рабочих. Когда в конце декабря 1904 г. Путиловский завод уволил четырех рабочих без серьезного основания, то Гапон и его общество потребовали их восстановления. В ответ на отказ администрации восстановить уволенных, 3 января 1905 года весь Путиловский завод, работающий на оборону, восстал. В акцию включились и социал-демократы. Уже 5-го января в городе забастовали и другие заводы.

Гапон на собрании своего общества подал идею составить "петицию" на имя царя о нуждах рабочего народа и пойти с этой "петицией" к Зимнему дворцу, к резиденции царя. Меньшевики участвовали в демонстрации, но большевики в Петербурге с самого начала отказались от участия в ней. Их мотив чисто ленинский: "Свобода покупается кровью. Свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. Не просить царя и даже не требовать от него, а сбросить его... Да здравствует вооруженное восстание народа!" (История КПСС, М„ 1971 г., стр. 74).

Потом задним числом советские историки будут писать, что политические требования из "петиции" Талона были включены туда по требованию большевиков. Петиция состояла из двух искусственно склеенных между собою частей. Одна часть – весьма разумные и справедливые социально-бытовые требования рабочего человека, к которым должен был бы прислушаться любой гуманно мыслящий правитель, другая часть – чисто политические требования из программы-минимум РСДРП, включенные туда по требованию меньшевиков.

В воскресенье 9-го января 1905 года многотысячная демонстрация с хоругвями, иконами и царскими портретами направилась к Зимнему дворцу, чтобы сообщить своему царю: "Нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества... Мы немного просим: мы желаем только того, без чего наша жизнь не жизнь, а каторга... Разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть нам всем трудящимся? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники". Рабочие требовали восьмичасового рабочего дня, минимума заработной платы, ограничения произвола администрации и т. д. Потом шли политические требования – о созыве Учредительного собрания, о политических свободах и гражданских правах и т. д. Петиция кончалась словами, обращенными к царю: "Повели и поклянись исполнить их... А не повелишь, не отзовешься на нашу просьбу – мы умрем здесь на этой площади перед твоим дворцом". Вместо того, чтобы побеседовать с рабочими об их социально-бытовых требованиях и высказаться насчет политических требований, царь по совету безмозглой дворцовой камарильи вынес смертный приговор себе, своей семье, всей России. Этим приговором был дикий приказ стрелять в толпу мирных демонстрантов. По официальным данным правительства было убито 130, ранено несколько сот человек. Советская печать утверждает, что тысячи человек были убиты и ранены. Гапон, поклявшийся умереть перед царским дворцом, при первом же выстреле бежал в соседний двор, где его остригли и переодели, чтобы доставить на квартиру М. Горького. "Кровавое воскресенье" – это поражение меньшевиков и победа большевиков. Меньшевики отозвались на трагические события, прибегая к историческим параллелям из вечного и настольного первоисточника всех русских марксистов из истории Великой французской революции. Газета "Искра", ставшая меньшевистской после ухода оттуда Ленина, писала (18-го января 1905 года): "Тысячными толпами решили рабочие собраться к Зимнему дворцу и требовать, чтобы сам царь самолично вышел на балкон принять петицию и присягнуть, что требования народа будут выполнены. Так обращались к своему "доброму" королю герои Бастилии и похода на Версаль! И тогда раздалось "ура" в честь показавшегося толпе по ее требованию монарха, но в этом "ура" звучал смертный приговор монархии".

Это очень странно, что такие несомненные демократы, пусть даже и марксисты, как Плеханов, Мартов, Аксельрод из новой "Искры", трагедию рабочих и провокацию Талона провозглашают своей победой, когда пишут: "Десятилетняя работа социал-демократии вполне исторически окупилась... В рядах петербургских рабочих нашлось достаточно социал-демократических элементов, чтобы ввести это восстание (?) в социал-демократическое русло, чтобы временного технического организатора восстания (это о Талоне – А.А.) идейно подчинить постоянному вождю пролетариата – социал-демократии". Ленин тоже не был слишком опечален, когда писал: "Рабочий класс получил великий урок гражданской войны, революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть... в годы... Лозунг "Смерть или свобода!" эхом перекатывается по всей России" (Соч., т. 9, стр. 201-202). Кто внимательно читал Ленина, тот знает, вся его революционная стратегия пронизана одной руководящей идеей – чем больше при столкновении с властями жертв в народе, тем выше и шире его "революционное воспитание". "На место сотни убитых придут тысячи новых бойцов" – это его слова.

Почему же Гапон побежал к писателю Максиму Горькому, стоящему в лагере Ленина, а не к меньшевикам, у которых он был "техническим руководителем"? Он сам себя называл то "социал-демократом" без указания фракции, то "эсером", хотя принадлежал к социальным отбросам общества, которыми так богата русская революция, наиболее выдающиеся из которых хорошо известны из истории: полицейский "профсоюзник" Зубатов, агенты-провокаторы – шеф "Боевой организации эсеров" Азеф, председатель фракции большевиков в IV Думе Малиновский, "эксы" – бандиты из большевиков – Коба (Сталин) и Камо (Тер-Петросян).

Бежавший за границу, Гапон выпускал одно за другими такие кровожадные воззвания, в которых нельзя узнать бывшего священника, проповедующего "Десять Заповедей". В одном из таких воззваний Гапон шлет проклятия по адресу "зверя-царя", "шакалов министров", "собачьей своры чиновников", а участников шествия к Зимнему дворцу Гапон призывает: "Министров, градоначальников, губернаторов, исправников, городовых, полицейских стражников, жандармов, шпионов, генералов и офицеров, приказывающих в вас стрелять, – убивайте... Все меры, чтобы у вас были вовремя оружие и динамит, приняты... На войну идти отказывайтесь... По указанию боевого комитета восставайте... Водопроводы, газопроводы, телефоны, телеграф, освещение, конки, трамваи, железные дороги уничтожайте... Раздавим внутренних кровожадных пауков нашей дорогой родины..." Это воззвание было напечатано в "Освобождении" Струве от 18.5.1905 г., как "документ". Революционно-бандитские группы "эксы", которые Ленин создал на Кавказе во главе с Коба и Камо преследовали те же цели, что изложены в "Воззвании" Талона. Как бы в ответ на "Воззвание" Талона в России прокатилась новая волна революционного террора, начавшаяся с убийства Каляевым московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича. Только Талон не предлагал грабить, а Ленин предлагал производить "экспроприацию экспроприаторов" – банков, казначейства для финансирования своей партии, чем эти "эксы" и занимались наиболее успешно на Кавказе с 1905 по 1912 г.г. Даже тогда, когда Четвертый объединительный съезд и Пятый общий съезд РСДРП категорически запретили "партизанскую войну" с убийствами начальствующих лиц и грабежами "эксов", Ленин почти один даже в собственной фракции восстал против этих решений. Ленин говорил: "Когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну, тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят" (Соч.,т.Х, стр. 86). Когда 15 августа 1906 г. по решению Польской Партии Социалистов была совершена серия террористических актов во многих городах Польши против польских полицейских и русских солдат, и объединенный ЦК большевиков и меньшевиков осудил все эти террористические акты, то Ленин отмежевался от решения ЦК. В статье "К событиям дня" он писал: "Безусловно ошибается и глубоко ошибается ЦК нашей партии заявляя: "Само собою разумеется, что так называемые "партизанские" боевые выступления, по-прежнему отвергаются партией. Это неверно. Мы советуем всем многочисленным боевым группам нашей партии прекратить свою бездеятельность и предпринять ряд партизанских действий... с наименьшим нарушением личной безопасности мирных граждан и с наибольшим нарушением безопасности шпионов, активных черносотенцев, начальствующих полиции, войска, флота и так далее, и тому подобное (там же, стр. 45-47, последние слова выделены Лениным – А.А.).

Принципиальной разницы между "Воззванием" Талона развернуть по стране террор и призывом Ленина к тому же террору – нет, только Ленин, как юрист, выражается более отвлеченно в столь деликатном для него вопросе (ведь большевизм против индивидуального террора, он только за коллективный террор), чем священник. Бывали случаи, когда Ленин предпочитал пользоваться языком толпы, если разговаривал с интеллигенцией, которую ненавидел всю жизнь, сам будучи интеллигентом. В "Воззвании" Талона были изложены (не участвовал ли Максим Горький в его составлении?) те идеи бунта и вооруженного восстания, которые изложены в решениях III съезда большевистской партии, происходившего в то же самое время, когда Талон выпустил свое "Воз-, звание" (апрель 1905 г.). В решении III съезда об организации в России повсеместного вооруженного восстания говорилось, что "задача организовать пролетариат для непосредственной борьбы с самодержавием путем вооруженного восстания является одной из самых важных и неотложных задач партии в настоящий революционный момент". О том же восстании говорили, конечно, и меньшевики, и эсеры, и даже иные буржуазные радикалы, но действительно планировал и организовывал его только один Ленин, для которого знаменитая формула "гегемония пролетариата" была просто кодом для выражения его собственной гегемонии. Важнейшими документами первой русской революции, которые умело используют грозную атмосферу в России после расстрела петербургских рабочих 9-го января 1905 г., как раз и являются "Воззвание" Талона и деловая программа III съезда партии Ленина, находящиеся в идейной связи между собой. Оба документа били в "болевые точки" анархической России, всегда склонной к бунту "бессмысленному и беспощадному". Не сила философских идей, а сила провокации в события 9-го января 1905 г. со стороны Талона и властей и сила демагогии со стороны революционеров, – вот что погрузило Россию в море крови первой революции. Даже окончание русско-японской войны (август 1905) с довольно почетным для России миром, заключенным благодаря энергичному посредничеству американского президента Теодора Рузвельта и высокому дипломатическому искусству С.Ю.Витте, не привело к успокоению. Ведь одно из требований революции "долой войну" было выполнено, но тогда только и началась общероссийская революция – забастовки, демонстрации, террор, поджоги помещичьих имений, волнения и восстания, в том числе и в рядах армии и флота. Участвуют в ней все слои населения: рабочие, крестьяне, интеллигенция, студенты, гимназисты и инородцы на окраинах империи. Впервые организуется и контрреволюция, которая ничего более умного выдумать не могла, как устраивать погромы под лозунгом "Бей жидов – спасай Россию!" Надо было быть очень низкого мнения о русском народе, допуская, что его могли поднять на революцию во всех уголках империи иноверцы, запертые в "черту оседлости" на ее окраине.

В первой половине октября революция достигла своей кульминации. Страной правил не царь, а царство анархии. Всеобщая октябрьская забастовка на всех предприятиях, железных дорогах, на почте и телеграфе, в типографиях и издательствах превратила страну во всероссийский митинг с требованием свободы. Правящий слой раскололся: одни требовали репрессий, другие предлагали дать народу "разумные свободы". Тогдашние газеты выражали в своих публикациях этот раскол. Правые "Московские ведомости" требовали назначения "военного диктатора", словно царь был демократом. Более трезвое "Новое время" писало: "Идея царской власти гораздо больше может быть потрясена репрессиями, чем узаконением свободы". Умеренно либеральное "Слово" предупреждало: "Мы медлим, мы медлили, пока накрапывал дождь, полагая, что тучи разойдутся; мы медлили, когда уже начинался ливень, и медлим теперь под глухой гул надвигающейся бури". Столыпин в том же "Новом времени" от 14-го октября лаконично сказал то, о чем правительство до сих пор боялось заявить вслух: "Вот она – началась революция!" Дальновидный, но хитроумный Витте отважился сказать царю всю правду и подал ему программную записку, как решить политический кризис империи. В ней говорилось:

"Цель поставлена обществом, значение ее велико, ибо в этой цели есть правда. Правительство поэтому должно ее принять. Лозунг "Свобода" должен стать лозунгом правительственной деятельности. Другого исхода для спасения государства нет... Ход исторического прогресса неудержим... Выбора нет: или встать во главе охватившего страну движения, или отдать ее на растерзание стихийных сил. Казни и потоки крови только ускорят взрыв". Конкретно граф предлагал: отмену всех исключительных положений, введение свобод и равноправие всех граждан, дать "Конституцию в смысле общения царя с народом на почве разделения законодательной власти, бюджетного права и контроля за действиями администрации".

Витте предлагал также "расширение избирательного права, земельные реформы вплоть до экспроприации частной земельной собственности", а также дать автономию Польше и Грузии. Витте указал, что есть и другой выход: "идти против течения", добавив, что за выполнение такого плана сам он не возьмется.

Царь Николай II, человек образованный, но воспитанный Победоносцевым в консервативных традициях династии, правил империей в бурном и переломном XX веке, а духовно жил в ХIХ - ом, близко к своему прадеду Николаю I, и очень далеко от своего либерального деда Александра II. Тем более знаменательно, что царь пересилил самого себя, когда, признав либеральную альтернативу графа разумной, предложил ему найти путь к проведению в жизнь предложенной им программы реформ. Однако, царь решил застраховать себя по принципу: на Витте надейся, но и сам не плошай! Этим объясняется, что в критический момент, когда решались судьбы России, царь решил опираться одновременно на двух деятелей, исключающих один другого – на сильного и решительного организатора порядка нового генерал-губернатора Петербурга Д.Ф. Трепова и на мягкого и либерального премьер-министра графа Витте. Трепов, которому царь подчинил и войска московского военного округа, должен был восстановить гражданский порядок, а Витте обязывался искать политическое успокоение страны. Для этой цели царь предложил графу Витте "объединить деятельность министров" (тогда в России еще не было должности председателя Совета министров). Однако, Витте не спешил с принятием нового назначения, настаивая, чтобы царь сначала одобрил изложенную в его "записке" программу реформ. Тем временем участились шествия делегаций бастующих рабочих и служащих к Городской думе Петербурга с требованиями: "Нам нужны средства для продолжения стачки – ассигнуйте городские средства на это", "Нам нужно оружие для завоевания и отстаивания свободы – отпустите средства на организацию пролетарской милиции" (Ольденбург, стр. 313). Делегации возглавлял Совет рабочих депутатов Петербурга, впервые созданный меньшевиками. Петербургский Совет возглавлял в начале меньшевик Хрусталев-Носарь, расстрелянный Чека в 1919 г., потом Троцкий, после его ареста, Парвус, будущий интендант и финансист Октябрьской революции.

После продолжительных совещаний со своими ближайшими советниками царь вечером 17-го октября 1905 г. принял историческое решение, о котором он сказал: "Почти все, к кому я обращался с вопросом, отвечали мне так же, как Витте, и находили, что другого выхода нет... Страшное решение... тем не менее принял совершенно сознательно... После такого дня голова стала тяжелой и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, усмири Россию". То был знаменитый "Манифест 17-го октября 1905 г.". Если бы Россия пошла по пути этого "Манифеста", Ленин кончил бы свою карьеру главарем революционной секты фанатиков, меньшевики и эсеры делили бы власть со своими либеральными коллегами в правительстве его Величества, главы парламентской монархии России, как в Англии, а о существовании Кобы-Сталина никто бы не знал, кроме бандитов из Тифлиса и Баку.

"Манифест 17-го октября" особенно актуален сегодня, когда партократия ищет путей и методов продлить свое господство под лозунгом "демократизации" и "гласности". Как раз для сравнения с нынешними реформами советской политической системы стоит привести из "Манифеста" некоторые выдержки:

"На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1) Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2) Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу (речь идет о совещательной Думе Булыгина – А.А.), привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку, и

3) установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от парода обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей" (Ольденбург, стр. 314-315). Как реагировали политические партии на "Манифест"? В обращении "К русскому народу" от 18-го октября 1905 г. ЦК РСДРП, а так же большевистские листовки Ленина призывали народ продолжать всеобщую забастовку и начать вооруженное восстание. В "Известиях" Совета рабочих Л.Троцкий писал:

"Дан Витте, но оставлен Трепов. Пролетариат не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции".

Даже будущий вождь кадетов П. Милюков, и тот не был в восторге от "Манифеста". На банкете либеральной публики того же 17-го октября Милюков выступал с речью, которую он воспроизвел потом в своих воспоминаниях в следующих словах:

"Вместо горячей торжествующей речи я вылил на окружающую меня и успевшую повеселиться толпу целый ушат холодной воды. Да, говорил я, это успех и успех большой. Но ведь не первый. Это новый этап борьбы" ("Роковые годы", 1939). Как отозвался на "Манифест" "отец народов" и "корифей всех наук" неизвестно, да он политически тогда и не существовал. Но позже, уже будучи во главе советской России, Сталин решил в своем пресловутом "Кратком курсе" дать оценку "Манифесту 17-го октября". Вспомним приметы зловещей эпохи: 1936 год – вышла "самая демократическая в мире сталинская Конституция", в которой узаконены такие социальные, гражданские и политические права и свободы, каких не знала ни одна конституция в истории, а ровно через год – в 1937 году в стране началась столь же беспримерная в истории человечества инквизиция, которая к концу 1938 года достигла своего апогея: сотни тысяч расстрелянных без суда решениями "троек", "двоек" и "особых совещаний", 10-15 миллионов "врагов народа", загнанных в концлагеря, – таковы плоды сталинской Конституции. И вот буквально в эти же дни и месяцы Сталин заносит в свой "Краткий курс" стих 1905 года о "Манифесте" царя, абсолютно не считаясь с тем, что если на место "Манифеста" царя поставить "Конституцию" Сталина, а на место царя его самого, то стих звучит ужасающе актуально:

"Царь испугался, издал манифест: мертвым свобода, живых – под арест". "Манифест" царя не достиг поставленной цели: примирение социалистически-революционной России с Россией конституционно-монархической не состоялось. Вероятно, это русский феномен в любую переломную эпоху ее истории: если политические страсти разгораются, то их угомонить может только всеобщая национальная катастрофа, ибо ни компромиссов, ни "золотой середины" русский богатырь не признает: "смерть или победа", "триумф или апокалипсис", "или голова в кустах или грудь в крестах"!

Вся стратегия революционных партий после "Манифеста", без исключения, нацелена в одну точку: пользуясь свободами "Манифеста", подготовить вооруженное восстание для свержения царя. Отсюда невероятный разворот легализованной анархии не только в обеих столицах, но и во всех регионах империи. Неожиданным образом "Манифест" обернулся против его автора и первого главы правительства думской России: против Витте! Повсюду безбрежное море анархии, стачек, митингов, террора, вооруженных столкновений, крестьянских бунтов. Вернувшиеся из-за границы Ленин, Мартов, Троцкий, Парвус еще больше подливают масло в русский пожар. Прошла только одна неделя после "Манифеста", как граф Витте в безнадежном отчаянии воскликнул публично: "Если бы при теперешних обстоятельствах во главе правительства стоял Христос, то и Ему не поверили бы"! 2-го ноября 1905 года началась новая волна политической забастовки. Граф решил обратиться к рабочим Петербурга с воззванием:

"Братцы рабочие, станьте на работу, бросьте смуту,

пожалейте ваших жен и детей. Не слушайте дурных

советов. Дайте время, все возможное для вас будет

сделано".

На это воззвание Петербургский Совет рабочих ответил выпуском сообщения, составленного его председателем Л.Троцким, которое начиналось личным выпадом против премьера: "Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят... Совет рабочих депутатов не нуждается в расположении царских временщиков". Совет и социал-демократы, как и эсеры, непреклонны в своем решении довести дело до вооруженного восстания. В виду присутствия в Петербурге гвардейских полков, которые могли бы быстро подавить восстание, социал-демократы и эсеры решили, что восстание надо начать в Москве, где уже были созданы их "боевые дружины": у большевиков – 250 человек, у меньшевиков – 200 человек, у эсеров и примыкавших к ним – 400 человек, вооруженных разными видами оружия, в том числе бомбами (генерал А.И. Спиридович, "История большевизма", стр. 117, Париж, 1922 г.).

Фактически военно-революционным центром будущего восстания делается Петербургский Совет рабочих депутатов, опираясь на Московский Совет рабочих депутатов. Петербургский Совет стал настолько энергичным и популярным, что он почувствовал себя "второй властью" в столице, о чем свидетельствует выпущенный им 2-го декабря 1905 г. "Манифест Совета рабочих депутатов", составленный, вероятно, Парвусом и Троцким вместе. "Манифест" был широко распространен (в одном Петербурге он был опубликован в восьми разных газетах). В нем говорилось:

"Надо отрезать у правительства последний источник существования – финансовые доходы". Поэтому народ призывается: 1) отказываться от платежа налогов; 2) требовать при всех сделках уплаты золотом или серебряной монетой; 3) забирать вклады из сберегательных касс и банков, требуя уплаты всей суммы золотом; 4) не допускать уплаты по займам, которые правительство заключило, когда оно вело войну со всем народом" (Ольденбург, стр. 329). Троцкий произвел этим документом громадное пропагандное впечатление, бросив дерзкий вызов правительству, но явно преувеличив свои "полномочия", за что 3-го декабря Совет во главе с Троцким был арестован. Во главе нового состава Петербургского Совета встал Парвус. Троцкий легко отделался – его отправили в ссылку, куда он поехал со своим охотничьим оружием и, кажется, даже с охотничьей собакой. Судя по его книге "1905", в Сибири ему из удобств жизни не хватало только "запаха свежего газетного листа". Арест Петербургского Совета явился как бы поводом и сигналом развязки московской всеобщей политической забастовки, которая перешла в восстание (9-17 декабря). Революционные выступления перекинулись на многие города и провинции – в Центральной России, Сибири, на Кавказе, на Украине, в Белоруссии, Прибалтике, Финляндии, Польше. Некоторые города и провинции объявляли себя даже "республиками". В конце концов все было подавлено. Фракции меньшевиков и большевиков сделали разные выводы из опыта декабрьского восстания. Во всех советских учебниках подчеркнуто приводится обмен репликами между Плехановым и Лениным об уроках этого восстания. Плеханов осудил восстание, заявив: "Не надо было браться за оружие". Конечно, для Ленина, который в принципе не мыслит себе никакой революции иначе, как через вооруженное восстание, слова Плеханова равнозначны измене самой революции. Соответственно звучал и ответ Ленина: "Напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие". Не жажда крови, а глубочайшее убеждение фанатика, что дорога к власти лежит только через восстание, приводит Ленина к выводу: ни один господствующий класс не уступит своей власти без кровавого побоища.

Отсюда Ленин делает ставку только на силу оружия. Он знает хорошо, что не каждое вооруженное восстание имеет шансы на успех, но даже безнадежные, заведомо обреченные восстания ему важны и нужны. Вот почему он писал впоследствии, что "без такой "генеральной репетиции" как в 1905 году, революции 1917 г. были бы невозможны". Ленин, который хочет получить всю власть для одной своей партии, даже "репетировать" не хочет бутафорским оружием.

"Манифест 17-го октября" открывал перед Россией судьбоносные перспективы: превращение самодержавной и неограниченной власти царя в парламентскую монархию, чего добивались как "Союз 17-го октября", так и Партия народной свободы, то есть кадеты. Манифест царя от 20-го февраля 1906 г., изданный в развитие "Манифеста 17-го октября", укреплял людей в убеждении, что император будет только царствовать, Государственная Дума будет законодательствовать, а ответственное перед Думой правительство будет править страной. В самом деле, в новом "Манифесте" говорилось, что за Государем остаются все права, кроме тех, которые он разделяет с Государственной Думой и Государственным Советом (последний состоял наполовину из выборных, наполовину из назначенных царем членов). Многие считали, в том числе П. Струве, что новая формулировка закона юридически означает, что самодержавие упразднено. Такое толкование противоречило взглядам самого царя. За четыре дня до нового "Манифеста" он, в беседе с представителями самодержавно-монархической партии, заявил: "Реформы, мною возвещенные 17-го октября, будут осуществлены неизменно, и права, которые мною даны одинаково всему населению, неотъемлемы", но царь тут же присовокупил: "Самодержавие мое остается таким, каким оно было встарь". Особенно сильно проявились колебания царя во время обсуждения нового юридического акта, когда надо было, на основе "Манифеста 17-го октября", внести изменения в старые основные законы. Существует любопытный протокол совещания царя с его ближайшими советниками по обсуждению проекта новых основных законов. На совещании в очень деликатной форме спорили, как быть с формулой старых основных законов: "Императору Всероссийскому принадлежит верховная и неограниченная власть". В новом проекте Витте слово "неограниченная" было исключено. Царь открыл совещание удивившими всех присутствующих словами: "Вот – главнейший вопрос... целый месяц я держал этот проект у себя. Меня все время мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил... Акт 17-го октября дан мною вполне сознательно и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье первой Основных законов уже 109 лет. Может быть обвинение в неискренности... Принимаю на себя укоры, – но с чьей они стороны? Уверен, что 80% народа будет со мною. Это дело моей совести и я решу его сам". Участники совещания высказали сдержанное несогласие:

Витте: Этим вопросом разрешается все будущее России.

Государь: Да.

Граф Пален: Я не сочувствовал 17-му октября, но оно есть. Вам, Государь, было угодно ограничить свою власть.

М.Г.Акимов: Если сказать "неограниченный" – это значит бросить перчатку. Если изданные законы губят Россию, то Вам придется сделать coup d'Etat (государственный переворот – А.А.). Но теперь сказать это нельзя.

(Члены Государственного Совета Сабуров, граф Сольский и Фриш высказались в том же смысле.)

Вел. князь Николай Николаевич: Манифестом 17-го октября слово "неограниченный" Ваше Императорское Величество уже вычеркнули.

Князь А.Д.Оболенский: Вычеркнуть "неограниченный", оставить "самодержавный".

П.Н.Дурново: После актов 17-го октября и 20-го февраля неограниченная монархия перестала существовать.

Государь: Свое решение я скажу потом. Однако царь не решался сказать ни "да", ни "нет" и поэтому совещание продолжалось 11-го и 13-го апреля. В конце обсуждения секретарствующий граф Сольский обратился к царю с вопросом: "Как изволите приказать – сохранить или исключить слово "неограниченный"?

Государь: Я решил остановиться на редакции Совета министров.

Граф Сольский: Следовательно, исключить слово "неограниченный". Государь: Да – исключить"

(Ольденбург, стр. 341-342).

Да, этот последний русский царь духовно жил в ХVIII веке, в эпоху Павла, на законы которого он ссылался, но правил страной в XX веке, не ведая, что сидит на бурлящем вулкане по имени Россия. В политике царь был слишком прямолинейным и честным до наивности, чтобы выстоять на высоте задач России двух войн и трех революций. Тем не менее, абсолютная монархия сошла с российской исторической сцены, открыв "Манифестом 17-го октября" путь эволюции России к демократии. Этот путь назывался – думская Россия. Ленин объявил своей священной миссией заградить России такой путь к демократии.

Глава IV

ДУМСКАЯ РОССИЯ И СТРАТЕГИЯ ЛЕНИНА

Каждый, кто внимательно изучил политическую философию Ленина, безотносительно своей симпатии или антипатии к ней, знает, что эта философия исходит из следующих доминирующих идей: во-первых, парламентская демократия любой формы – фикция, прикрывающая диктатуру класса буржуазии; во-вторых, демократическая республика лишь плацдарм, с которого совершается тотчас же прыжок в республику коммунистическую с монопартийной диктатурой; в-третьих, войны в "эпоху империализма" фатально неизбежны, как неизбежны и "пролетарские революции" в результате войн; в-четвертых, главный стратегический лозунг коммунистов в любой войне, даже в оборонительной, – это поражение собственного отечества путем превращения международной войны в войну гражданскую в тылу воюющих народов. Этой стратегии Ленин был верен во время войны с Японией, но более последовательно и более успешно он ее осуществлял во время мировой войны, категорически утверждая, что мировая война не может кончиться иначе, как победой "мировой пролетарской революции". Однако пророчество Ленина в обеих войнах сбылось только частично. Русско-японская война сыграла свою роль в развязке первой русской революции, которая была подавлена, не дойдя до ленинского идеала. Несомненным успехом революции был, конечно, переход от абсолютной монархии к Думской монархии. Русский эрзац-парламент, с которым царь должен был теперь делить свою верховную власть, в эмбрионе выращивал черты будущего подлинного парламента. Теперь Ленин нашел новое и для него плодородное поле – с трибуны Государственной Думы агитировать за торжество своей коммунистической революции.

Новые условия, созданные "Манифестом", потребовали реорганизации и самой большевистской партии. Надо подчеркнуть, что только тогда и родилась самая гениальная идея Ленина в "организационном вопросе", которая дважды помогла большевистским лидерам захватить власть – Ленину в октябре 1917 г. против демократического правительства Керенского, Сталину – в двадцатых годах против ленинского правительства Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова – это идея создания в большевистской партии двух параллельных аппаратов – одного аппарата легального, на виду у всех, другого закрытого – нелегального, заговорщического. Легальный аппарат использует все легальные возможности и легальные трибуны, а нелегальный, конспиративный аппарат держит курс на вооруженный захват власти. В статье "О реорганизации партии", изданной через месяц после "Манифеста 17 октября" 1905 г. Ленин писал: "Итак задача стоит ясно: сохранить пока конспиративный аппарат и развить новый открытый".

После поражения революции состоялись два объединенных съезда большевиков и меньшевиков 1906 и 1907 годов. Тактика Ленина держаться подальше от "отколовшейся части партии" (так он называл меньшевиков) не сработала во время революции как в эмиграции, так и в самой России. Единомышленники, связанные одной судьбой и идеологией в самой России, в отличие от эмигрантских вождей, тянулись друг к другу. Принципиальные тактико-стратегические разногласия между большевиками и меньшевиками, участвовавшими в первой русской революции, – это выдумки сталинской историографии. Не спрашивая ни Ленина, ни Мартова, рядовые члены РСДРП на местах создавали "объединенные комитеты", "федеративные комитеты" или просто "объединения", "боевые дружины", куда иногда входили все социалисты, включая эсеров, порою даже и беспартийных. Вот эти местные объединения в явочном порядке заставили Ленина на время отказаться от своей позиции, что РСДРП – это только большевики, что сделало возможным созыв "Четвертого объединительного съезда РСДРП" (апрель 1906 г., Стокгольм). Однако объединение двух фракций в одну партию никогда не было целью Ленина. Чего же тогда хотел Ленин? Образный и весьма точный ответ дал один из лидеров меньшевизма: "Ленин хочет объединиться, как голодный хочет объединиться с хлебом: он его проглатывает"! Ленин пошел на объединение именно с целью проглотить меньшую часть партии, направив на съезд побольше собственных сторонников из России, но на самом съезде выяснилось, что отныне "большевиками" стали "меньшевики", а Ленин и его большевики превратились в "меньшевиков". Мартов имел на съезде 62 голоса, а Ленин только 46 голосов. Соответственно как решения съезда, так и новый ЦК оказались променьшевистскими. Разумеется, Ленин не собирался ни выполнять эти решения, ни подчиняться меньшевистскому ЦК. Ленин во всех своих выступлениях на съездах исходил из решений своего III съезда: создать рабоче-крестьянский союз для захвата власти путем вооруженного восстания. Поэтому он проповедовал на съезде национализацию земли в пользу своей новой власти, а не муниципализацию, как меньшевики, что означало бы передачу земли в частное владение крестьянства через местное самоуправление. Плеханов точно расшифровал этот замысел ленинской национализации, когда заявил: "Проект Ленина тесно связан с его утопией захвата власти революционерами". Ленин тут же ответил, что да именно такова его цель. Тогда в новом выступлении Плеханов обвинил Ленина в отходе от марксизма и переходе на позицию Бланки: "Бланкизм или марксизм, – вот вопрос, который мы решаем сегодня. Товарищ Ленин сам признал, что его аграрный проект тесно связан о его идеей захвата власти" ("IV объединительный съезд РСДРП. Протоколы, стр. 60, 139).

Съезд отклонил бланкизм Ленина. Тогда после съезда Ленин выпустил "Обращение", в котором ясно заявил: "Против тех решений съезда, которые мы считаем ошибочными, мы должны и будем идейно бороться" (ПСС, т. 12, стр. 392).

Особенно ярко обозначилась бланкистская стратегия Ленина после роспуска первой Думы, выборы в которую Ленин бойкотировал в надежде на продолжение революции. Дума была распущена (8.7.1906.), потому, что она, вопреки ожиданию царя, оказалась слишком "левой", то есть кадетской, стоящей на позициях конституции. От нового ЦК Ленин потребовал, чтобы он на роспуск Думы ответил всеобщим вооруженным восстанием. ЦК отклонил это предложение, но решил участвовать вместе с другими левыми в Думе, в том числе и с кадетами, в составлении так называемого "Выборского Манифеста", как ответа на роспуск Думы. Манифест призывал народ оказать правительству пассивное сопротивление: отказаться платить налоги, не давать рекрутов, не признавать царских займов. Ленин тоже выпустил своего рода большевистский Манифест в виде статьи "Роспуск Думы и задачи пролетариата". В ней Ленин требует создания, наряду с Советами, специальных "военных организаций", чтобы руководить подготовкой нового восстания. В статье сказано:

"Эти организации должны иметь своей ячейкой очень мелкие, вольные союзы, десятки, пятерки и даже тройки. Надо проповедовать самым усиленным образом, что близится бой, когда всякий честный гражданин обязан жертвовать собой... Эти союзы должны быть и партийные и беспартийные, связанные одной непосредственной революционной задачей: восстанием против правительства... Вольные боевые союзы, союзы дружинников принесут гигантскую пользу в момент взрыва. Дружина умеющих стрелять, обезоружить городового, нападать внезапно на патруль, добудет оружие. Дружина не умеющих стрелять поможет строить баррикады, делать разведки, организовать сношения, устроить засаду врагу, поджечь здание, занять квартиры, которые могут стать базой для повстанцев" (ПСС, т. 13, стр. 322 -323).

Эту длинную цитату из Ленина я привел для иллюстрации тезиса Плеханова: стратегический бог Ленина в "технологии революции" не резонер Маркс, а волюнтарист Бланки, помноженный на Нечаева, Ткачева, Кибальчича, Кобу, Камо... Вот здесь мы впервые присутствуем в начале возникновения уголовного течения в большевизме, известного под названием "боевые партизанские дружины для экспроприации экспроприаторов" (сокращенно: "эксы"). В России они не привились, но зато нашли благодатную почву на Кавказе. Ленин их создал для финансирования партии путем вооруженных нападений на казначейства, банки. На грабежах и убийствах этих банд на Кавказе Коба-Сталин, собственно, и стал "чудесным грузином". Вопрос об "эксах" занял видное место как на IV "Объединительном съезде" в 1906 г., так и на V Лондонском съезде в апреле-мае 1907 г. На IV съезде Ленин внес проект резолюции, в которой говорилось, что, во-первых, "партия должна признать партизанские боевые выступления дружин принципиально допустимыми"; во-вторых, "допустимы так же выступления для захвата денежных средств" ("Четвертый съезд РСДРП Протоколы", 1959 г., стр. 481-482).

Меньшевики внесли контрпроект, отвергающий проект Ленина. Только четыре большевика из 46 большевистских делегатов голосовали за Ленина. На V съезде по предложению Ленина вновь обсуждался тот же вопрос. Докладчик от ЦК Мартов в ответ на требования Ленина заметил: "Так называемый партизанский террор и экспроприации разлились широкой рекой... Усиливая репрессии правительства, террор и экспроприации в то же время дезорганизовали революционные элементы пролетариата и примыкающей к нему молодежи, внося зачастую крайнюю деморализацию в их ряды" ("Лондонский съезд РСДРП", 1909 г., стр. 71).

V съезд, на котором большевики на этот раз имели большинство голосов, вновь отверг требование Ленина продолжать партизанский террор и уголовную деятельность "эксов" – грабежи банков, казначейств и правительственных учреждений. В резолюции съезда говорилось:

"В настоящий момент сравнительного затишья партизанские выступления неизбежно вырождаются в чисто анархические приемы борьбы... Боевые дружины, существующие при партийных комитетах, неизбежно превращаются в замкнутые заговорщические кружки, деморализуясь, вносят дезорганизацию в ряды партии, – принимая все это во внимание, съезд признает... партизанские выступления нежелательны и съезд рекомендует идейную борьбу с ними" ("КПСС в резолюциях", часть 1, стр. 162). Отношение Ленина к этой резолюции пробольшевистского V съезда показывает тот факт, что он сейчас же после окончания съезда приступил к организации новой, наиболее кровавой "экспроприации" на Кавказе, о которой мы поговорим дальше.

Зато по другому вопросу фундаментальной важности всей его революционной стратегии Ленин одержал полную победу: V съезд принял резолюцию Ленина "О Государственной Думе". В ней говорится:

"1. Непосредственными политическими задачами социал-демократии в Думе являются: а) выяснить народу полной непригодности Думы, как средства осуществления требования пролетариата и крестьянства; б) выяснение народу невозможность осуществлять политическую свободу парламентским путем, и выяснение неизбежности открытой борьбы народных масс с вооруженной силой абсолютизма..."

"2. На первый план должна быть выдвинута критическая, пропагандная, агитационная роль... Именно этим, а не непосредственно законодательным целям, должны служить и законопроекты, вносимые социал-демократической фракцией..." ("КПСС в резолюциях", ч. 1, стр. 161).

Эту свою стратегию использования парламента для целей пропаганды пролетарской революции с парламентской трибуны, с тем, чтобы подготовить взрыв самого парламента изнутри, Ленин сформулировал наиболее откровенно уже после революции, обращаясь к коммунистам всех стран. На конгрессе Коминтерна в 1920 г. Ленин предложил, а конгресс принял следующую резолюцию:

"Коммунизм отрицает парламентаризм, как форму будущего общества; он отрицает возможность длительного завоевания парламентов: он ставит своей целью разрушение парламентаризма. Поэтому речь может идти лишь об использовании буржуазных государственных учреждений с целью их разрушения" (Сочинения, т.ХХV, стр.581, третье изд.).

Возвращаясь к Государственной Думе и тактико-стратегической линии Ленина в думской деятельности его партии, приходится констатировать: большевики будут вносить в Думу законопроекты по улучшению жизни рабочих и крестьян в надежде на их отклонение. Ленин был бы самым несчастным политиком в России, если бы Дума их приняла, а царь их подписал, ибо социальные реформы лишают революцию ее горючего: почвы для социальной демагогии. Вот один блестящий пример на этот счет. Россия была страной крестьянской. Сельское население составляло 80%, но распределение земельного фонда было крайне несправедливым. В 50 губерниях европейской России земля была распределена так: из 395 миллионов 155 миллионов десятин принадлежало казне, уделам, церкви и монастырям, 124 миллиона крестьянству, 14,5 миллиона казачеству, 101 миллион помещикам. Другими словами, 130 тысяч помещиков и казна, которые сами не обрабатывают землю, а живут от ее доходов, владели землею значительно превышающей размеры крестьянскую землю (С. Пушкарев "Обзор русской истории"). На II съезде было записано в программу очень скромное требование – вернуть крестьянам только "отрезки", отобранные помещиками у них во время освобождения крестьян от крепостного права. Теперь после революции 1905 г., развязавшей крестьянские бунты за землю по всей империи, Ленин со своим безошибочным нюхом стратега почуял ахиллесову пяту царизма: недооцененный им до сих пор динамит революций – это растущий земельный голод крестьянства. Только теперь Ленин убедился в том, что дорога к власти лежит не через "пролетарские ячейки", а через крестьянство, которое он позднее использует в революции под зажигательным лозунгом "Вся земля крестьянам!" Но тут у Ленина появился неожиданный конкурент, который решил лишить Ленина крестьянской базы в его революционной стратегии. Им был председатель Совета министров Столыпин со своим законом от 9-го ноября 1906 г. об аграрных реформах. Суть закона: превратить крестьянина-общинника в крестьянина-частного собственника, открыв ему возможности приобретения земли; интенсификация сельского хозяйства; колонизация сибирских земель; и все это при финансовой поддержке государства. Ленин был самым решительным врагом "столыпинских реформ", ибо благоустроенный крестьянин – это враг любой революции и социализма.

Однако, как было обещано, вернемся к обсуждению вопроса об "эксах" в партии. Историческое значение V съезда партии надо видеть не в его решениях, не в победах или поражениях Ленина на нем, а в его плодотворной встрече с до сих пор неизвестным ему кавказским "эксом" Кобой, который участвовал в работе съезда под кличкой "Иванович", как делегат с совещательным голосом. Собственно, это была третья встреча с Кобой, если под встречей понимать совместное участие на партийных форумах. Первый раз они совместно участвовали в работе Таммерфорсской партийной конференции в конце декабря 1905 г., которая подготовила почву для созыва IV объединительного съезда большевиков и меньшевиков. Вторая встреча – IV съезд, где Коба умудрился выступить по аграрному вопросу и против меньшевиков, которые требовали муниципализации земли (передачи ее в местное самоуправление) и против большевиков, которые требовали национализации. Коба требовал разделить конфискованную землю между крестьянами (эту группу называли "разделистами"). Зато Коба, хорошо знакомый с психологией людей, одержимых идеей власти, знал, что можно компенсировать маленькую нелояльность к Ленину большой поддержкой его в принципиальном споре. Он повторил по другому поводу отвергаемый меньшевиками тезис Ленина: "Или гегемония пролетариата, или гегемония демократической буржуазии – вот как стоит вопрос в партии, вот в чем наши разногласия". Третья встреча Кобы с Лениным на V съезде собственно была связана с вопросом продолжения "эксов" на Кавказе. Это был заговор против решений IV и V съездов о роспуске партизанских боевых дружин. Руководить и финансировать "эксы" должен был тайный "Большевистский центр", созданный Лениным на частном совещании большевистских делегатов V-го съезда. С ведома этого центра произошла сейчас же после съезда новая встреча Ленина с Кобой с участием Камо, в Берлине, для разработки плана проведения на Кавказе новых "эксов". Коба отлично понимал, что его карьера в партии Ленина зависит от того, как и насколько успешно он выполнит задание Ленина. Грузинский армянин Камо-Петросян родился, как и Коба, в Гори, и был известен как "экс" с невероятной силой воли, так что даже Ленин заинтересовался им и лично встретил в Петербурге в 1906 г. (Вот как Ленин отзывался о нем впоследствии: Камо знаю "как человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии"). Партизанские боевые дружины Коба-Камо уже 1906 г. завоевали славу бесстрашных бандитов, на счету которых были ряд успешных ограблений на Кавказе с большими денежными добычами. Ограбленные деньги шли в партийную кассу Ленина. Однако новое ограбление как по масштабу, так и по отличной технике организации превосходило все предыдущие грабежи. То была знаменитая "экспроприация" на Эриванской площади в Тифлисе 26-го июня 1907 г., ровно через месяц после Берлинской встречи Кобы с Лениным. "Боевая дружина" Коба-Камо напала на два экипажа, которые везли в сопровождении эскорта казаков, большую сумму денег Государственного банка. Было брошено около десяти бомб, убито три человека, ранено около пятидесяти. Захвачено было по одним данным 250 тыс. рублей, по другим даже 340 тыс. рублей. Все ограбленные деньги увез в Финляндию, где находился Ленин, будущий советский нарком по иностранным делам Максим Литвинов и вручил их Ленину и его Большевистскому центру. Скоро с рапортом об исполненном задании к Ленину явились и сами Коба и Камо. Когда в разных странах в Европе начали менять рубли на иностранную валюту, пошли аресты среди большевиков, ибо заграничные органы уголовной полиции были извещены об этом ограблении русским правительством. Вот тогда вся партия, в том числе и ее большевистская часть, узнала, что тифлисская "экспроприация" дело рук уголовных учеников Ленина – Кобы и Камо, которые вместе с другими участниками тогда же были исключены из партии Кавказским союзным комитетом РСДРП.

Ни один политический вождь так высоко не ценил своих преданных исполнителей, как Ленин, но и никто так злобно и вызывающе не преследовал тех, кто противоречил его воле как он. Когда через года три затих шум вокруг "эксов", Ленин назначил Кобу своим доверенным в качестве агента ЦК (1910), еще через года два, когда выяснилось, что агент ЦК Коба способен выполнять задания партии в любом уголке Российской Империи, Ленин, по рекомендации провокатора Малиновского, самолично кооптировал Коба в состав членов ЦК, избранного на Пражской конференции 1912 г. Что же касается так называемых "большевиков-примиренцев" – членов ЦК, которые во время скандала с "эксами" поддерживали меньшевиков, требовавших исключения Кобы из партии, Ленин отдалил их одного за другим от руководства.

Мартов уже в 1918 г. в своей "Рабочей газете" (от 18 октября) напомнил Ленину, что в состав его правительства входит уголовник Коба, который был исключен из партии за "эксы" на Кавказе. В ответ Сталин отлично разыграл роль глубоко оскорбленного честного революционера, на которого Мартов возводит чудовищные обвинения, будто он способен убивать невинных людей и совершать уголовные грабежи, даже начал отмежевываться от "эксов" Камо. Более того, Сталин подал на Мартова в суд за клевету, приняв вместе с Лениным все меры, чтобы такой суд никогда не состоялся. Очень скоро выяснилось, что куда легче было закрыть рот Мартову ("Рабочая газета" была запрещена, как и вся независимая печать в стране), чем заставить замолчать Камо, бесконечно хваставшегося в тифлисских духанах, что если Коба сейчас большой начальник в Кремле, то этим он обязан не партии, а двум лицам: Ленину в Москве и ему, Камо, в Тифлисе. В подтверждение сказанного Камо приводил пожелтевшие от времени газетные листы 1907 г., личные письма Ленина и других видных большевиков, даже признания Кобы о его подвигах, но, захмелев, он крыл Коба почем зря. Бесстрашный протеже Ленина Камо переоценил его покровительство и недооценил коварства Кобы: 1922 г. приехавший из Москвы эмиссар конфисковал весь его разоблачительный архив, а потом в том же году в Тифлисе на ехавшего на велосипеде Камо наехал редкий в те годы грузовик и насмерть задавил его. Если мы вспомним, что излюбленный метод Сталина убивать неугодных людей без шума – это давить их грузовиком или подстраивать аварию машины (как это было с начальником охраны Кирова в Ленинграде в 1934 г. или при убийстве Михоэлса в 1948 г. под Минском), то тогда надо полагать, что за рулем тифлисского грузовика сидел другой эмиссар Сталина из Москвы. Историки и политологи решительно недооценивают роль "эксов" в возникновении уголовного течения в большевизме до революции и в окончательной победе этого течения над советским государством после смерти Ленина.

Вернусь к Думской тактике Ленина. Стараясь найти наиболее емкий термин, чтобы охарактеризовать движущую силу большевизма, его страсть, его побуждения, его вожделенную цель, приходится прибегать к Фрейду: социальное либидо большевизма – это влечение к абсолютной власти. Ленин с полным правом мог бы перефразировать своего коллегу по ревизии марксизма справа Эдуарда Бернштейна: "Власть – все, конечная цель – ничто". Иначе говоря, "диктатура пролетариата" – все, а конечная цель – коммунизм – ничто. Когда и каким будет коммунизм, он так же мало знает, как и Маркс, да это Ленина и не интересует, ибо он слишком реалист, чтобы удариться в утопию. Чтобы ни у кого никаких сомнений на этот счет не было, он скажет в 1918 г. после прихода к власти не о коммунизме, а об этой власти: "Мы Россию завоевали. Теперь мы Россией должны управлять" ("Очередные задачи Советской власти").

Единственный бог Ленина, которому он верит и поклоняется, – это единая власть в трех лицах – абстрактного пролетариата, весомой партии и ее единоличного вождя. Ленин вынужденно, в силу сложившейся традиции, перенял от Маркса и марксистов Запада терминологию "демократия", "демократические свободы", "демократическая республика", но внутренне никогда не верил ни в демократию, ни в демократические свободы, ни в демократическую республику. Максимум, на что он был готов – это участвовать в борьбе за создание демократической республики, как временной меры, с помощью которой затем перейти Рубикон от царизма к большевизму. Ленин боролся с царским абсолютизмом не потому, что это абсолютизм, а потому, что он царский. Плюрализм в политике для Ленина всего лишь хитроумная ловушка классовых врагов. Как в политике, так и в идеологии каждый человек должен стоять не только на классовой точке зрения, но и на точке зрения одной определенной политической партии. Однопартийность в политике и идеологии, а именно большевистская партийность – это альфа и омега ленинизма. В предреволюционной думской России у Ленина нет более злых врагов, чем меньшевизм в рабочем движении и либерализм в общественном сознании, ибо у обоих движений демократия – цель, а у Ленина она лишь средство к цели, и то только в том случае, если не удастся прямой переход от царского абсолютизма к абсолютизму большевистскому. Этого еще мало сказать, что либидо Ленина – властолюбие. В любой политической ячейке, в любом властном коллективе он не признает как раз коллективной власти. Он считает себя одного предназначенным судьбой властвовать над коллективной властью не из карьеристских амбиций, а по праву человека, который единственно знает цель и пути ее достижения. Мания единовластия – это вторая натура Ленина. Так было до революции (вспомним еще раз Засулич: для Ленина "партия – это он, Ленин"), так было и при Советской власти (Иоффе: "ЦК – это Ленин").

В думской России Ленин борется за единовластие на двух аренах – в Государственной Думе за гегемонию в социал-демократической фракции, а в партии за гегемонию Большевистского центра над объединенным ЦК РСДРП. Это приводит к постоянным конфликтам в ущерб самой партии и ее успехам в России. На парижской Всероссийской конференции партии в декабре 1908 г. вновь была принята резолюция, что главная и единственная задача партии в Думе – это революционная агитация с думской трибуны против ее законодательной деятельности по различным социальным реформам. Ленин хорошо понимает, что каждая крупная социальная реформа Думы – это предметная пропаганда против революции, доказывающая, что русский парламент способен решать жгучие социальные проблемы страны без кровавых революционных потрясений. В новой резолюции о работе социал-демократической фракции в Думе говорилось:

"В своей дальнейшей деятельности фракция должна служить партии в духе, указанном Лондонским съездом... Основной задачей фракции в контрреволюционной III Думе является – служить в качестве одного из органов партии делу социал-демократической пропаганды, агитации и организации, отнюдь не становясь на путь так называемого положительного законодательства" (Спиридович, "История большевизма в России", стр.189). На конференции Ленин осудил не только "ликвидаторов-меньшевиков" (группа Мартова, Дана, Аксельрода), "ликвидаторство" которых сводилось к тому, что они хотели превратить узкую заговорщическую партию в широкую и открытую рабочую партию, но Ленин осудил так же и тех большевиков в Думской социал-демократической фракции, которые стояли даже левее него, но только не подчинялись личной диктатуре Ленина в отношении думской тактики – так называемых "отзовистов" и "ультиматистов". Такое поведение Ленина Центральное бюро заграничных групп РСДРП оценило как "стремление закрепить свое господство в партии возрождением всех приемов бюрократически централистского управления" (там же, стр.192).

Термин "демократия" в коммунистическую литературу впервые ввели Маркс и Энгельс в "Коммунистическом Манифесте", понимая под этим греческим словом то же самое, что понимали под ним как древние греки, так и современные демократы, а именно: "народовластие". У Ленина в его лексиконе слово "демократия" не исчезло, но исчезло значение самого слова. Он очень часто говорит "демократия", а подразумевает "партократию", он говорит о "внутрипартийной демократии", но подразумевает "цекакратию", он говорит о "демократическом централизме", а сам же утверждает, что основной принцип партийного руководства – это "централизация руководства, децентрализация ответственности". Потом, как мы уже видели, Ленин пустил в ход явный нонсенс в правовом лексиконе: "демократическая диктатура"! Чтобы бессмыслица стала еще более бессмысленной, после прихода к власти, большевики поставили перед словом "демократия" прилагательное: "советская" или "социалистическая" демократия, а Сталин пошел еще дальше, помножив одну бессмыслицу на другую: он открыл для своих сателлитов новый тип "демократии" – "народную демократию", то есть "народное народовластие" ("масленое масло"). Беспрецедентный тип государства – советское тоталитарное государство было объявлено "высшим типом демократии" (его бледные копии – фашизм и нацизм и их вожди поступили более честно, объявив себя убежденными антидемократами).

Вернемся к внутрипартийным делам. К 1910-1911 годам в партии царит полнейший идейный и организационный разброд в обеих фракциях. Внутри меньшевистской фракции образовались четыре подфракции или четыре группы: группа Мартова - Дана -Аксельрода (газета "Голос социал-демократа"), группа Троцкого (венская газета "Правда"), группа Потресова (журнал "Наша заря"), группа Плеханова (журнал "Дневник социал-демократа") или как ее называли большевики – группа "меньшевиков-партийцев".

У Ленина его большевистская фракция тоже распалась на три группы: группа Ленина - Зиновьева - Каменева (они овладели общим печатным органом партии – "Социал-демократом"), группа Богданова - Луначарского - Покровского - Горького (группа "Вперед"), группа "большевиков-примиренцев" – членов ЦК – Дубровинского - Ногина - Любимова - Гольденберга (они добивались примирения большевиков с меньшевиками). Из трех центров партии – Русское бюро ЦК в руках "большевиков-примиренцев", Заграничное бюро ЦК – в руках меньшевиков, только Центральный орган партии – "Социал-демократ", куда первоначально входили Ленин, Мартов, Дан, Зиновьев и один "нейтральный" представитель от поляков, оказался в руках Ленина, ибо при помощи "нейтрального" поляка Ленин заставил Мартова и Дана подать в отставку. Нигде Ленин так не чувствовал себя в своей стихии, как в "период разброда и шатаний" в партии, чтобы разжигая междугрупповые распри, властвовать над партией, а также в период предреволюционной "бури и натиска", чтобы предупреждая одни события, провоцировать другие в угодном и выгодном ему направлении. Он не революционер в белых перчатках, способный крикнуть в эмоциональном порыве: "Ты победил, галилеянин", как Герцен, не аристократ от революции, как Плеханов. Он не раб демократии, пусть даже социалистической, как Мартов. Он не пленник собственной утопии, как Маркс. Он первый марксист в России, который первым понял, что дорога к революции идет не от Маркса, а от Ницше – "воля к власти", – таков его "категорический императив". Социалистическую мантию Маркса он наденет на себя, когда захваченной властью воспользуется для ее тоталитаризации путем национализации и людей и богатства страны, ибо сама по себе одна национализация средств производства еще не социализм. (Это много раз проделывали социалисты в Европе и никакого социализма отсюда не возникало, как не получился и социализм ленинский).

Стратегический смысл тотальной национализации всех средств производства в том числе и людей, заключался, стало быть, в другом: создать тоталитарное государство с тотальным контролем над Народом. Что же касается строительства социализма, то о нем Ленин имел очень дикое представление, как мы увидим ниже. Далекое будущее для Ленина сплошная тьма, он слишком погружен в текущую политику, чтобы вдаваться в дебри социальной маниловщины типа "социализма".

Глава V

ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ, ЛЕНИН И ПАРВУС

Ленин готовился к большим событиям. Поэтому создав себе новый ЦК на партконференции в Праге в январе 1912 г., объявив всех меньшевиков, кроме Плеханова, исключенными из партии. Образно выражаясь, голова Ленина походила на безошибочный барометр, если надо было прогнозировать колебания политической атмосферы на ближайший отрезок времени, хотя он и оказался плохим пророком больших исторических перспектив.

Ровно за одиннадцать месяцев до начала Первой мировой войны в "Извещении" об итогах совещания ЦК в Пронине (Австро-Венгрия) Ленин писал:

"Путь намечен. Партия нашла основные формы работы в нынешнюю переходную эпоху... Самое трудное время позади... Наступают новые времена. Надвигаются величайшей важности события, которые решат судьбу нашей родины." (КПСС в рез., ч.1, стр.380).

Конечно, не один Ленин предсказывал надвигающуюся в Европе войну, но из русских политиков только он один имел ясную стратегию, как развязать новую русскую революцию, пользуясь невзгодами, связанными с войной. Бывший министр внутренних дел П.Н.Дурново с редчайшей проницательностью предвидел, что если Россия будет втянута в войну с Германией, то результатом такой войны будет та революция, к которой Ленин готовил большевиков. Вот, что писал Дурново в "Записке" на имя царя за пять месяцев до войны, в феврале 1914 г.:

"... Главная тяжесть войны выпадет на нашу долю. Роль тарана, пробивающего толщину немецкой обороны, достанется нам... Война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться частичные – неизбежными окажутся те или другие недочеты в нашем снабжении... При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение... Начнется с того, что все неудачи будут приписываться правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него... В стране начнутся революционные выступления... Армия, лишившаяся наиболее надежного кадрового состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах населения оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению." Это пророчество сбылось с поразительной точностью даже в деталях, чем, вероятно, и объясняется то, что данный документ был впервые опубликован в советской печати еще при Ленине (журнал "Красная новь". 1922).

Ленин говорит о предстоящей войне, которая "решит судьбу нашей родины". Дурново тоже глубоко озабочен судьбой той же родины в предстоящей войне. Оба знают также, что их общей родине угрожает только один враг – Германия. "Наша родина" в устах марксиста Ленина звучит странно, ибо по Марксу у "пролетариата отечества нет", но родина в устах монархиста Дурново понятие священное. Оба полны решимости активно участвовать в решении ее судьбы, но как? Вот тут выясняется, что участвовать они будут по-разному и в разных лагерях. Дурново нужно спасти существующую историческую Россию любой ценой. Ленину нужна ее гибель тоже любой ценой, ибо только такой ценой возможно торжество его партии. Более того. Он призовет свою партию открыть "второй фронт" в тылу родины, если на нее извне нападет агрессор.

Война с Германией не была нужна России. Она к ней не готовилась и ее не хотела. Ее спровоцировали. Конечно, у России были свои исконные панславянские симпатии и планы и имперские амбиции на Балканах (овладение проливами и "Царьградом"), но как раз о них надо было забыть сейчас, когда после Ленского расстрела на золотых приисках в Сибири началась новая волна политического стачечного движения, в котором участвовало в 1912-1913 г. до миллиона рабочих. К тому же тут речь не могла идти о развязке "малой войны", чтобы предупредить "большую революцию", как выражался один из царских вельмож накануне русско-японской войны. Разумеется, были среди русских политиков и публицистов горячие головы из породы "квасных патриотов", которые всерьез верили, что "русскому здорово, то немцу смерть". Против них и предупреждал Дурново, когда писал царю в уже цитированной "Записке", что даже победа над Германией не сулит России никаких выгод. Дурново спрашивал:

"Познань? Восточная Пруссия? Но зачем нам эти области, густонаселенные поляками, когда и с русскими поляками нам не так легко управиться?... Галиция? Это рассадник "малоросского сепаратизма"... Заключение с Германией выгодного торгового договора вовсе не требует предварительного разгрома Германии... Борьба между Россией и Германией глубоко нежелательна для обеих сторон, как сводящаяся к ослаблению монархического начала... Россия будет ввергнута в беспросветную анархию... Германии, в случае поражения, предстоит перенести не меньшие социальные потрясения".

Словом, в случае ужасных военных столкновений могут слететь с головы короны не только русского царя, но и германо-австрийских кайзеров плюс блистательный тюрбан с головы турецкого султана. И ведь все так и случилось! Но с февраля 1914 г. в русской патриотической печати преобладали победоносные тона, очень уж напоминающие "шапкозакидательство" накануне русско-японской войны или сталинское самохвальство накануне Второй мировой войны. Газета "Новое время" писала, что "мы не против дружбы с Германией... Но считаем, что она должна быть основана исключительно на признании немцами нашей силы". Газета "Биржевые ведомости" поместила статью под названием: "Россия хочет мира, но готова к войне", в которой присутствуют аргументы и лозунги, какие в буквальном смысле будет повторять Сталин накануне Второй мировой войны. В статье говорится:

"... Для России прошло время угроз извне. Для России не страшны никакие окрики... Россия готова! Русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая всегда на неприятельской территории, совершенно забудет понятие "оборона"... Наша родина готова ко всем случайностям, но готова исключительно во имя желанного мира" (27.2.1914). Внешним поводом или, как дипломаты выражаются, "казус белли" развязки Первой мировой войны послужило, как известно, убийство в Боснии 15 (28) июня наследника австрийского престола Франца-Фердинанда. Он был убит сербскими националистами, к чему Россия не имела никакого отношения, хотя убитый, сторонник "Дунайской федерации", не пользовался ее симпатией. Но когда Австрия ультимативно потребовала, разрешить ее полиции вести следствие по выявлению участников заговора на территории независимой Сербии, то возмутилось не только русское общественное мнение, но и русское правительство. На австрийский ультиматум Сербии от 10 июля 1914 г. Петербург сначала ответил сдержанно, но предупреждающе: "Россия не может оставаться равнодушной к судьбе Сербии". Когда же сербский королевич-регент Александр в телеграмме на имя царя писал: "Мы не можем защищаться. Посему молим оказать нам помощь... Мы твердо надеемся, что этот призыв найдет отклик в Его Величества славянском и благородном сердце", то царь в ответной телеграмме заверил Александра: "Ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии". Началась та страшная, полная интриг, провокации и коварства, дипломатическая игра, когда мнимая честь и ложный престиж ставятся выше общечеловеческой судьбы.

Неудовлетворенная компромиссным ответом Сербии, Австрия объявила войну Сербии. В ответ Россия объявила частичную мобилизацию (преимущественно войск, сосредоточенных у австрийских границ). Русский царь все еще надеялся, что Германия окажет давление на Австрию и война между ней и Сербией будет прекращена. На соответствующие предложения царя кайзер не реагировал. Тогда 17 июля, и то под давлением Генерального штаба, царь согласился на всеобщую мобилизацию. В ответ Германия предъявила России 19 июля ультиматум о немедленном приостановлении русской мобилизации и, не дожидаясь или не надеясь на положительный ответ, германский посол Пурталес вручил того же 19 июля русскому министру иностранных дел Сазонову ноту, что отныне Германия находится в состоянии войны с Россией. На стороне Германии выступили Австро-Венгрия, Болгария и Турция, а на стороне России ее союзники по Антанте – Франция и Англия, к которым присоединились позже Италия, Япония, США и другие страны.

В Петербурге, Москве и других городах начались многотысячные патриотические демонстрации под лозунгами защиты родины от непровоцированной агрессии Германии. Прекратились забастовки и революционные выступления. Реагировали на начало войны и социалистические партии России и эмиграции большевики, меньшевики и эсеры. Дилемма, поставленная перед ними войной, была ясной: за оборону отечества или за его поражение. Меньшевики вновь раскололись на три группы: одна группа во главе с Плехановым выступила за оборону отечества ("оборонцы"); вторая группа во главе с Мартовым выступила за поражение ("пораженцы"); третья группа во главе с Троцким выступила за "ничью" под лозунгом "Ни побед, ни поражений". Эсеры тоже раскололись на две группы: на "оборонцев" и "пораженцев", причем последнюю группу возглавил сам лидер эсеров Виктор Чернов. Только Ленин и его новый ЦК большевиков не раскололись ни на какие группы: они за тотальный разгром России. Вот "Манифест ЦК РСДРП", написанный Лениным в октябре 1914 г. И опубликованный центральным органом партии "Социал-демократом" 1 ноября 1914 г., в котором говорится:

"Обе группы воюющих стран нисколько не уступают одна другой в грабежах, зверствах и бесконечных жестокостях войны... Для нас, русских социал-демократов, не подлежит сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии…". Ленин идет дальше. Он хочет воевать за это поражение, открыв в тылу России гражданскую войну, которая призвана принудить собственную родину капитулировать перед внешним агрессором. Поэтому "Манифест ЦК" продолжает:

"Превращение современной империалистической войны в войну гражданскую есть единственно правильный лозунг. Как бы ни казались велики трудности такого превращения в ту или иную минуту, социалисты никогда не откажутся от систематической, настойчивой, неуклонной работы в этом направлении, раз война стала фактом" (КПСС в рез., ч.1, стр.320-324).

Ленин не только писал так, но и действовал в полном согласии с установками "Манифеста". В феврале 1915 г. в Берне Ленин созвал от имени ЦК и "Социал-демократа" конференцию заграничных большевистских организаций, на которой присутствовали 16 делегатов, среди которых были такие деятели партии, как Каменев, Зиновьев(?), Бухарин, Трояновский, Е.Розмирович, Крупская и другие. На этой конференции был целиком подтвержден "Манифест ЦК" и подчеркнута необходимость неуклонного проведения в жизнь его основной стратегической установки: поражения не просто "царской монархии", а самой России безо всяких там прилагательных вроде "царской" или "монархической". Вот соответствующее место:

"В каждой стране борьба со своим правительством не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения своей страны... В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции... В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом" (там же, стр.329). (Заметим в скобках, что на этой точке зрения Ленина во время первой войны с Германией – поражение царской России, как "наименьшее зло", стоял во Второй мировой войне заместитель маршала Жукова по обороне Москвы генерал А.А.Власов, считая, что ценой поражения сталинского режима он спасет национальную Россию как от сталинской тирании, так я от немецких оккупантов.)

В этих условиях перед военно-политическими стратегами Германии естественно встал вопрос, как отнестись к русским социалистическим партиям, которые выступают в войне за поражение собственного Отечества. Немцы были бы идиотами, если бы не постарались использовать прямо или косвенно эти антипатриотические русские партии в собственных целях, полностью совпадавших с целями этих партий в отношении поражения России в этой судьбоносной для обеих стран войне. Вот тогда выходит на сцену гениальный Парвус, который отлично знал Германию, где долго жил, и Россию, где родился и вырос. Он знал больше: будучи русским социал-демократом, знал историю русского революционного движения, будучи членом германской социал-демократической партии, отлично знал и немецкий менталитет – чтобы успешно выкачивать у немцев деньги не только на революцию в России, но и в собственный карман. Однако, свое самое фундаментальное знание марксист Парвус взял не у Карла Маркса, а у Карла Клаузевица: "Россию нельзя победить извне – ее можно победить только изнутри"! Основываясь на этой идее, Парвус предложил Берлину на рассмотрение целый политико-стратегический трактат, названный им "Меморандумом". Я не собираюсь здесь разводить ходячую версию, что Ленин был наемным агентом немцев. Еще в "Происхождении партократии" я отмежевался от такой версии и высказал на этот счет свою собственную точку зрения. Чтобы было понятно дальнейшее мое изложение, я вынужден повторить основной тезис об этом из первого тома названной работы: "В деле разгрома февральской демократической России, в деле организации внутри России гражданской войны, в деле захвата власти антивоенной и антипатриотической революционной партией интересы кайзера и Ленина шли рука об руку. Ленин не был бы успешным большевиком, а был бы жалким проповедником секты социалистических фанатиков, если бы он отказался от принятия германской помощи по каким-либо моральным соображениям... К тому же сам Ленин говорил: "Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого понятия, мы отрицаем. Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата" (ПСС, т.41, стр.309). Исходя из этих аргументов, я делал вывод, которого держусь и сейчас, после дополнительного исследования вопроса немецкого финансирования ленинской революции, а именно: "Современники, как и историки из враждебного Ленину лагеря, слишком упрощенно ставили вопрос о Ленине как об "агенте Германского генерального штаба". Ленин не был из тех людей, которых вербуют разведки, он был из тех, которые сами вербуют вражескую разведку. Поэтому в широком политическом смысле слова не Ленин был агентом германского правительства, а, наоборот, германское правительство сделалось финансовым агентом Ленина для организации революции в России".

К этому вопросу я хочу вернуться еще раз в свете изученных мной дополнительных источников западных авторов, а также в надежде, что и сами советские историки периода "гласности" обратятся к этому важнейшему из "белых пятен" в историографии революции. В связи со всем этим встал вопрос о личности и действительной роли Парвуса в подготовке октябрьского переворота. Бесспорно, что "армией октябрьского переворота" командовал один Ленин без всяких покровителей или советников извне. Как бесспорно и то, что немецким интендантом этой армии был Парвус. Прежде всего, кто же он такой? Немецкие нацисты Розенберг и Геббельс считали его русским агентом и виновником гибели Германской империи. Известные русские патриоты Алексинский и Бурцев очень рано, еще в 1915 г., распознали в нем немецкого агента, решившего организовать на немецкие деньги гибель Российской Империи. Те^ и другие были по-своему правы. Только Парвус хотел, чтобы сначала погибла царская Россия, а затем и кайзеровская Германия – как прелюдия к "мировой социалистической революции" и "диктатуре пролетариата", да, да, точь в точь, как этого хотел и Ленин.

Подлинное имя Парвуса Израил Лазаревич Гельфанд, он родился в 1867 г. в семье еврейского ремесленника, в местечке Березино в Минской губернии. В Одессе окончил гимназию, где участвовал в революционных кружках народников. В возрасте 17 лет в 1884 г. эмигрировал в Швейцарию, в Цюрих, где примкнул к марксистской "Группе Освобождения Труда" Плеханова, Аксельрода, Веры Засулич. В 1887 г. поступил в Базельский университет, который блестяще окончил в 1891 году в возрасте 23 лет, получив степень доктора философии. Потом Парвус переехал в Германию, где вступил в члены Германской социал-демократической партии. Парвус, большой германофил, не будучи русофобом, хотел даже получить германское подданство, о чем писал лидеру немецких социал-демократов Вильгельму Либкнехту: "Я ищу государство, где человек может дешево получить отечество", но это ему тогда не удалось. Этот молодой, талантливый, но очень уж прыткий космополит вызывал у людей разные подозрения и нигде не уживался. то, правда, в вожди не лез, но и почтения к вождям тоже не проявлял. За это его невзлюбил Плеханов, за это же его поругивали и немцы, ибо Парвус первым начал поход в немецкой социалистической прессе против авторитета Эдуарда Бернштейна, обвинив его в ревизии революционного марксизма и проповеди реформизма В 1897 г., став главным редактором саксонской газеты "Арбайтерцайтунг", Парвус пригласил в сотрудники польского марксиста и соратника Ленина Юлиана Мархлевского и знаменитую Розу Люксембург, придав газете крайне левое марксистское направление. Это он, Парвус, пустил впервые в ход по адресу лидера германских социал-демократов Эдуарда Бернштейна ярлыки, которыми потом Ленин будет пользоваться постоянно по отношению к своим противникам: "реформисты" и "ревизионисты". Бернштейн заслужил их за свою книгу "Проблемы социализма и задачи социал-демократии" (1899), в которой доказывал на основе анализа новейших данных, что развитие капитализма идет не по Марксу, а против Маркса. Теория абсолютного обнищания пролетариата по мере развития капитализма – выдумка, как выдумка и исчезновение среднего сословия с образованием двух противоположных полюсов – кучки богачей и гигантской армии пауперов. Бернштейн доказывал, что дальнейшее развитие общества пойдет не по пути "пролетарских революций" Маркса, обвинив Маркса в бланкизме, а по пути эволюции – через широкие социальные реформы, поэтому "движение пролетариата" за широкие социальные реформы – все, а конечная его цель – социализм – ничто. Плеханов был в восторге от критики Парвуса. Ссыльный Ленин просил мать прислать ему немецкие газеты со статьями Парвуса. Недаром Ленин при первой же встрече с Парвусом в Мюнхене пригласил Парвуса стать постоянным сотрудником газеты "Искра". Ленин бывал частым гостем в доме Парвуса. Биограф Ленина Д.Шуб пишет: "В Мюнхене Парвус материально не нуждался. Его дом был открыт для всех видных русских и немецких социал-демократов. Есть основание полагать, что именно Парвус уговорил Ленина устроить редакцию "Искры" в Мюнхене. Ленин и его жена Крупская часто гостили у Парвуса. Там, между прочим, Роза Люксембург впервые встретилась с Лениным. Парвус был сотрудником "Искры", когда она выходила в Мюнхене". Парвус продолжал сотрудничать в "Искре" и после ухода из редакции газеты Ленина В 1904 г. в новой "Искре" Парвус поместил серию статей "Война и революция", которые по глубине марксистского анализа о связи между войной и революцией предвосхитили все, что писал и напишет на эту тему Ленин. Но поразительно другое: ход мыслей у обоих авторов абсолютно идентичен. Поскольку каждый советский "партшкольник" наизусть знает, что писал Ленин о войне и революции, а о Парвусе ничего не знает, то приведу здесь основные тезисы Парвуса. Предсказав что, во-первых, в русско-японской войне Россия потерпит поражение, а во-вторых, что в результате такого поражения в России неминуемо произойдет революция, Парвус приходил к выводу: "Русская революция расшатает основы всего капиталистического мира, и русскому рабочему классу суждено сыграть роль авангарда в мировой социалистической революции". Этот тезис он развил дальше в предисловии к брошюре Л.Троцкого, с которым познакомился в том же Мюнхене в 1904 г. События 9 января 1905 г. застали Троцкого в Женеве. Он решил нелегально вернуться в Россию и, проезжая через Мюнхен, остановился у Парвуса, попросив его написать указанное предисловие. Поскольку Троцкий развивал дальше его собственные идеи, Парвус не только написал предисловие, но попросил руководителей "Искры" немедленно издать работу Троцкого. Парвус в предисловии доказывал: в виду того, что русская буржуазия политически импотентна, а крестьянство не организовано, то единственный класс в русском обществе, способный возглавить борьбу народа и свергнуть царское самодержавие – это русский пролетариат, и тогда власть перейдет в руки рабочего класса под руководством социал-демократии. Поэтому Парвус и Троцкий утверждали, что пролетариат использует эту власть не для увековечения в России демократической революции, а для развязки социалистической революции во всей Европе, с целью установления диктатуры пролетариата. В своей новой книге "Классовая борьба пролетариата" (1911 г.) Парвус не только предсказывал неизбежность мировой войны, но раньше Ленина связал с ней и идею мировой революции, когда писал: "Мировая война может кончиться только мировой пролетарской революцией". Отсюда и родились пресловутые формулы: "перманентная революция" и "без царя, а правительство рабочее", о которых до сих пор твердят в советской историографии, что мол революционная стратегия Парвуса и Троцкого противоречила ленинским установкам. Совершенно наоборот. Ленинская теория о "перерастании буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую" как раз и есть, как мы это видели выше, "перманентная революция" с непосредственным переходом власти от царизма к пролетариату. Впоследствии Троцкий писал в предисловии к книге "1905 год", дипломатично обойдя имя своего бывшего учителя Парвуса:

"Именно в промежуток между 9 января и октябрьской стачкой 1905 г. сложились у автора те взгляды на характер революционного развития России, которые получили название теории "перманентной революции". Мудреное название это выражало ту мысль, что русская революция, перед которой непосредственно стоят буржуазные цели, не сможет, однако, на них остановиться. Революция не сможет разрешить свои ближайшие буржуазные задачи иначе, как поставив у власти пролетариат." Это ленинизм высшей марки, хотя Сталин, пользуясь политическим невежеством и исторической безграмотностью партийной массы, говорил, что Троцкий недооценивал крестьянство и противопоставлял здесь Троцкого Ленину, не говоря уже о Марксе, которому собственно и принадлежит формула "перманентная революция". Что же касается "недооценки крестьянства", то как раз Ленин был первым из революционеров, который его недооценивал, что доказывает сам исторический факт, что Ленин только тогда победил, когда он в октябре 1917 г. перенял у эсеров целиком их аграрную программу "социализации земли", отказавшись от своей программы "национализации земли", с тем, конечно, чтобы, укрепившись у власти, вернуться к собственной программе. После "октябрьской" революции 1905 г., давшей стране цитированный "Манифест 17 октября", Парвус немедленно вернулся в Россию, вошел в исполком Петербургского Совета рабочих депутатов, где в числе лидеров Совета уже находился его ученик и единомышленник Троцкий.

Советские люди даже не знают, что изобретателем и отцом советизма и Советской власти был не Ленин, а Парвус вкупе с Троцким. Отметим, что Русское бюро ленинского ЦК враждебно встретило появление Советов в Петербурге и во многих других городах, поскольку их организовали меньшевики. Бюро поставило ультиматум: "Или Советы или партия!" Политический инстинкт Ленина отлично сработал и здесь тоже, когда он дезавуировал свой ЦК: "Решение безусловно должно быть: и Совет рабочих депутатов и партия". Ленин увидел в Советах и орган восстания рабочих масс и зародыш "диктатуры пролетариата", если Советами овладеют большевики. Поэтому совершенно закономерно, что на перекрестке исторических эпох войны и революций 1914-1917 годов параллельные революционные течения из одного источника влились в один общий революционный поток – незримый идейный союз Ленина, Парвуса и Троцкого и есть этот поток. Только разница в том, что Парвус не только разрабатывал идеи революции, но взял на себя еще более важную роль: доставать деньги для финансирования самой революции, не очень заботясь о незапятнанности своей революционной репутации. Он из тех революционеров, которые умеют "сочетать полезное с приятным". Если в отношении революционной морали он стоял на той же позиции, что и Ленин с Троцким: все морально и допустимо, что в интересах революции, – то в отношении простой порядочности в быту он был их антиподом, не поднимаясь выше морали красоток из публичного дома. Путешествуя с одной из них по Италии, он растратил огромную сумму партийных денег, а потом отказался их вернуть. Я имею в виду эпизод, рассказанный Максимом Горьким через двадцать лет после этой истории. В 1902 г. Парвус получил полномочие литературного представителя Горького в Германии и доверенность на сбор гонораров с пьесы Горького "На дне", которая шла с большим успехом во многих театрах Германии, только в одном Берлине она ставилась более пятисот раз. За четыре года Парвус собрал более ста тысяч марок. Договор Горького с Парвусом гласил: 20% гонорара получал Парвус, остальная сумма делилась между Горьким и ЦК социал-демократической партии Германии: четверть Горькому и три четверти ЦК. Когда от Парвуса потребовали полагающуюся Горькому и ЦК сумму, то Парвус невозмутимо ответил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Большевики отдали бы его под суд за это, но немецкий ЦК и Горький, кажется, не очень возмущались, если судить по воспоминаниям Горького:

"Так как это наверно очень приятное путешествие меня касалось только на четверть, то я счел себя вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. ЦК отнесся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов. Говоря по совести, я предпочел, чтобы ему надрали уши" ("Воспоминания о Ленине").

Вернемся к пребыванию Парвуса в Питере. После ареста 26 ноября 1905 г. первого председателя Петербургского Совета Г.С.Хрусталева на заседании Совета с участием Ленина, Мартова, Парвуса, новым председателем, без всякого отвода с какой бы ни было стороны, был избран Троцкий. За объявление новой забастовки 3 декабря 1905 г. был арестован также и Троцкий со своим исполкомом. На заседании оставшихся на воле членов Совета был выбран нелегальный исполком Совета во главе с новым председателем – Парвусом! Советская историография избегает упоминать этот факт. Неизвестно, присутствовал ли Ленин на этом заседании, но никаких протестов против выбора Парвуса ни со стороны Ленина, ни со стороны его ЦК не последовало. По предложению Парвуса новый Совет объявил политическую забастовку с требованием немедленного освобождения членов Совета. Тогда арестовали Парвуса и его Совет. Парвуса заключили в Петропавловскую крепость, где он просидел несколько месяцев. Отправленный на несколько лет в ссылку в Сибирь, он сумел бежать, вернулся в Петербург, а потом уехал в Германию, чтобы на германской и общеевропейской партийной бирже сбывать свои очень престижные тогда русские революционные акции: участника и руководителя первого революционного органа России – Петербургского Совета рабочих депутатов. Парвус был не только стратегом революции, интендантом революционной армии, но и выдающимся публицистом – купленная им вместе с Троцким маленькая рабочая газета "Русская газета" в Петербурге была превращена ими в массовый орган со стотысячным тиражом.

Вернувшись в Германию, Парвус выпустил книгу, которая стала бестселлером: "В русской Бастилии во время революции". Каутский предложил ему написать серию статей для журнала "Нойе Цейт", а центральный орган германских социал-демократов, который после истории с деньгами Горького не пускал его даже на порог, теперь торжественно приглашает Парвуса в свои сотрудники. Однако гений Парвуса во всю развернулся только во время двух новых революций в России – февральской и октябрьской в 1917 году.

Как и почему Германия финансировала русскую революцию во время Первой мировой войны – все еще табу для советской историографии. Одни отнекиваются от этой темы предписанной сверху формулой: "немецкие деньги – клевета врагов на Ленина". Другие предпочитают не знать то, что опасно знать. На Западе тема о немецких деньгах документально исследована, хотя и здесь встречаются историки, которые доказывают, что Ленин никаких немецких денег не получал, ибо никаких расписок за подписью Ленина в немецких архивах (о, святая простота!) не найдено. Эти историки ведь правы: подписей Ленина и вправду нет, но миллионы шли без всяких подписей каких-либо сторон. Как раз об этом и говорят как документы, так и свидетельства официальных лиц. Правда, следует уточнить: немцы субсидировали не только большевиков, но и всех тех, кто находился в оппозиции к царскому режиму, подрывал его основы: социалистов, анархистов, сепаратистов – по разным каналам и от имени разных фирм и организаций. Получатели денег зачастую могли и не знать, из какого источника текут к ним эти деньги (интересно заметить, что западные историки, которые так добросовестно и усердно копались в немецких архивах на предмет получения немецких денег большевиками, никогда не интересовались, какие еще русские партии и группы финансировались немецким генштабом). Но Ленин и Троцкий не могли думать, что деньги к их организациям текут от "благотворительных" обществ, ибо речь шла о миллионах. Английский посол в Петрограде Бьюкенен был первым официальным лицом, который раньше, чем Временное правительство, открыто бросил в лицо Ленину и Троцкому обвинение, что для своих революционных целей и антивоенной пропаганды они получают деньги из немецких источников. Троцкий был первым, кто коснулся этой темы на Первом съезде Советов в июне 1917 г., когда он формально еще не входил со своими "межрайонцами" в большевистскую партию. Троцкий всегда бывал в своей коронной роли, когда изысканную демагогическую риторику надо было препарировать наигранным возмущением оскорбленного святоши. Вот такую роль Троцкий отлично сыграл на съезде, пользуясь тем, что газета Милюкова сослалась на упомянутое выступление Бьюкенена. Речь Троцкого по этому поводу была воспроизведена во многих газетах. Эту свою речь Троцкий приводит в изложении близкой ему газеты Горького и Суханова – в "Новой жизни":

"Милюков обвиняет нас в том, что мы – агенты-наемники германского правительства. С этой трибуны революционной демократии я обращаюсь к честной русской печати (Троцкий поворачивается к столу журналистов) с просьбой, чтобы мои слова были воспроизведены: до тех пор, пока Милюков не снимет этого обвинения, на его лбу останется печать бесчестного клеветника". Произнесенное с силой и достоинством заявление Троцкого встречает единодушную овацию всего зала. Весь съезд, без различия фракций, бурно аплодирует в течение нескольких минут" ("Моя жизнь", стр. 18-19). Учтите, что в зале съезда сидело ленинско-троцкистских делегатов только десять процентов, а 90% делегатов принадлежали к меньшевикам и эсерам. Я подозреваю, что это аплодировали либо честные люди из неосведомленности, или небольшевистская клиентура немцев из-за коллегиальной солидарности с Троцким. Ведь все знали, что в институте и фирме Парвуса открыто работали Ганецкий от большевиков, депутат II Государственной Думы Зурабов от меньшевиков и Урицкий от троцкистов. Но как революция любит поиздеваться над революционерами! Из тех "революционных демократов", которые так бурно аплодировали Троцкому и Ленину, одну половину уничтожили Ленин и Троцкий, другую – Сталин. Только счастливым единицам удалось спастись от революции бегством за границу, но Троцкий не спасся от собственной революции даже в Латинской Америке, где агент Сталина размозжил ему голову альпийской киркой.

Если до Второй мировой войны историки пользовались главным образом публикациями Временного правительства Керенского о немецких связях Ленина и большевиков и потому относились скептически к предоставленным им документам, то после капитуляции Германии в 1945 г. в распоряжении историков оказался и секретный архив Министерства иностранных дел Германии периода Первой мировой войны и русских революций 1917 г. На Западе издан и ряд работ с критическим анализом документов, касающихся финансирования немцами русской революции. Кроме того, английский историк, профессор Оксфордского университета З.А.Земан выпустил специальный сборник документов из архива германского Министерства иностранных дел под названием "Germany and the Revolution in Russia 1915-1918" в издательстве "Oxford University Press", 1958. Вышли позже еще и другие книги, в которых собраны новые дополнительные сведения на эту тему из германского и австрийского архивов. Одна из них – профессора З.А.Земана и немецкого ученого В.Б.Шарлау под названием "The Merchant of Revolution (Parvus)" – по-русски "Купец революции" (она вышла также и по-немецки, но уже под другим названием "Мародер революции. (Парвус)" в 1966 г.). По-русски существует очерк русско-американского историка Давида Шуба с подробным разбором "Купца революции" Земана и Шарлау ("Ленин", Воспоминания и документы, т. 1, стр.44-72, Лондон, 1964). Большое число архивных документов на эту тему дано также в книгах Каткова, Шефера, Футрелла, Поссони и др. Я считаю, что эти авторы, так кропотливо и добросовестно изучавшие немецкие архивы, все-таки недооценивают политическую роль Парвуса, который, на мой взгляд, был не "купцом революции" и не ее "мародером", а, в первую очередь, революционным стратегом, поставившим перед собой две цели: свержение царя, а после его свержения – приведение к власти Ленина. Он был свидетелем торжества обеих целей. Рисовать его просто немецким агентом – это значит называть слона мухой. Деньги всем и всегда нужны хотя бы для "хлеба насущного", но как раз Парвус нуждался в них меньше всех социалистов: когда он вступил в контакт с германским правительством, он уже был миллионером, разбогатевшим на разных поставках в Турции, на Балканах и Ближнем Востоке. Однако, ни на один день и ни на один шаг не отходил Парвус от своих социалистических убеждений и от своей исторической миссии – свергнуть царское самодержавие. Его собственных денег на это явно не хватило бы, но большевики, троцкисты и прочие интернационалисты успокаивали свою марксистскую совесть тем, что они получают деньги не от немцев, а от марксистского капиталиста Парвуса, как раньше они получали их от своих отечественных капиталистов – Морозовых и Тихомирновых ("Правда" была создана на деньги Тихомирнова). Парвус разработал план, который предусматривал организацию революции в России на немецкие деньги, выдавая их за свои собственные, "честно" нажитые, что революционеров вполне устраивало для политического и национального алиби. Революционеры выигрывали морально, а Парвус выигрывал политически и материально, хотя он плевал открыто на мораль, на которую другие революционеры плевали втайне. Напрасно западные историки и русские антибольшевики искали прямые связи Ленина с Парвусом, ибо виртуоз в конспирации Ленин, после своей известной встречи с Парвусом в Цюрихе в 1915 г., порвал все прямые связи с ним, чтобы тем вернее действовать через подставных лиц, уполномоченных Лениным на связи с Парвусом в "коммерческих" рамках, но без политической коллаборации с ним и через него с немцами. Поскольку из "Манифеста ЦК РСДРП о войне" Берлин ясно видел, что ближайшие цели большевиков и Германии в отношении поражения России в войне совершенно аналогичны, то Парвусу не стоило много усилий, чтобы убедить Берлин, что это в его стратегических интересах поддержать антивоенную пропаганду Ленина в России. Как же все это началось? Вспомним, что в 1910 г. Парвус переехал в Константинополь. Первое время он так бедствовал, что Троцкий устроил его корреспондентом по Ближнему Востоку в радикальной "Киевской Мысли", газете, в которой сотрудничал сам Троцкий. Но скоро Парвус нашел общий язык с партией младотурок. Он писал передовые статьи для их печатного органа, более того, стал политическим и финансовым советником младотурецкой партии "Единство и Прогресс", являвшейся руководящей силой страны после свержения абсолютистского режима Абдул-Хамида и провозглашения конституции. На этой должности советника правящей партии Парвус оставался самим собой, сочетая полезное с приятным. При помощи правительственных органов Турции он открыл собственное подрядное дело, которое начало приносить ему большие деньги. Марксистская совесть Парвуса была чиста, ибо он действовал, как бы следуя немецкой поговорке: "Деньги не делают счастливым, но они успокаивают". Когда Троцкого, переехавшего в начале войны в Америку, спросили, что поделывает его друг Парвус, то Троцкий ответил: "Парвус делает четырнадцатый миллион!" Однако, никакие деньги Парвуса не "успокаивали", пока в России существовала монархия. Как только вспыхнула война, он выступает на стороне Германии против России в статье "За демократию против царизма", то есть по существу заняв ту же пораженческую позицию, что и Ленин. Позднее, в декабре 1918 г., объясняя мотивы своего поведения, Парвус писал: "Я желал победах центральным державам потому, что я хотел отвратить реакцию победоносного царизма и союзнического империализма, и потому, что я считал, что в победоносной Германии социал-демократия будет достаточно сильна, чтобы изменить режим." Еще не вступив в контакт с правительственными чиновниками Германии, Парвус путешествует по Балканам, уговаривает нейтральные Румынию и Болгарию присоединиться к германскому союзу, входит в более тесные связи с влиятельным там социалистическим лидером и сторонником Ленина – с Г.Х.Раковским, ставшим потом посредником Парвуса в его сношениях с большевиками.

Что в России надо вести подрывную пропаганду для ее расчленения, кайзер знал еще до "Меморандума" Парвуса. Из документов германского Министерства иностранных дел видно, что уже 8 августа 1914 г. Вильгельм II приказал выделить большую сумму денег для революционной пропаганды в России, но имелось в виду собственно пропаганду в пользу национального движения Украины за ее независимость. Как Земан и Шарлау, так и Поссони нашли документы в австрийских архивах, что Германия и Австро-Венгрия отводили центральную роль в своей акции не русской социал-демократии, которую считали великодержавной, а украинскому национальному движению. Отсюда австрийское правительство решило субсидировать украинских социалистов, организовавших "Спилка вызволения Украины". Из тех же документов австрийского министерства видно, что поскольку Ленин печатно выступил за право Украины на независимость вплоть до отделения от России, то украинские социалисты решили поддержать орган Ленина "Социал-демократ" за счет той субсидии, которую они получали из Вены. Действительно, орган Ленина, заглохший было из-за отсутствия средств, вновь начал выходить аккуратно. В Швейцарии "Социал-демократ" печатался маленьким тиражом на дешевой бумаге. Отдельные его экземпляры направлялись в Германию, и там газета перепечатывалась фотографическим способом на папиросной бумаге в типографии германского морского министерства большим тиражом. Этот тираж большевик и сотрудник немцев эстонец Александр Кескюл отправлял в Копенгаген и Стокгольм, а оттуда он шел в Россию. Таким образом вышел новый номер "Социал-демократа" с антирусским "Манифестом РСДРП" о войне от 1 ноября 1914 г. К концу 1915 г. в Россию было направлено таким путем 15 выпусков "Социал-демократа". Эта косвенная связь Ленина с Австрией через украинских социалистов установлена документально. Она видна из отчета "Спилки вызволения Украины" от 14 декабря 1914 г. австрийскому министерству иностранных дел, куда идут деньги, отпущенные украинцам. В нем говорится: "От общих расходов в период от сентября до декабря из суммы 220 тыс. крон 30 тысяч было израсходовано для "поддержки других революционных групп". "Спилка" поддерживает группу большинства РСДРП деньгами и услугами для установления связи с Россией. Руководитель этой группы Ленин не имеет ничего против требований Украины". "Спилка" сообщает, что она находится также в связи с Парвусом и способствует его деятельности (St. T., Lenin, 1965, Kцln, стр.211-212).

Все это подтверждается в другом раннем официальном документе – в послании австрийского посла в Софии графа Тарковского от 30 ноября 1914 г. в Вену на имя консула Урбана, в котором говорится, что "Спилка" находится в связи с Парвусом и Лениным. Лидер "Спилки" Меленевский-Басок, политический центр которого переместился из Галиции в Константинополь, встретился с Парвусом в самом начале войны. Парвус сочувствовал целям "Спилки" и обещал поддерживать украинское национальное движение. Меленевский собственно и свел Парвуса с официальным ставленником австро-германской дипломатической миссии в Константинополе доктором Циммером, а через Циммера Парвус встретился с германским послом в Константинополе фон Вангенхеймом – это было 7 января 1915 г., дата, которую следует признать исторической. В этот день Парвус изложил послу политико-стратегический план, как выключить Россию из войны, организовав революцию в ее военном тылу. Парвус, согласно Земану и Шарлау, сказал послу: "Интересы германского правительства вполне совпадают с интересами русских революционеров. Русские социал-демократы могут достигнуть своих целей только в результате полного уничтожения царизма. С другой стороны, Германия не сможет выйти победительницей из войны, если до этого не вызовет революцию в России. Но и после революции Россия будет представлять большую опасность для Германии, если она не будет расчленена на ряд самостоятельных государств. Отдельные группы русских революционеров уже работают в этом направлении. Но между ними нет пока тесной связи и единства. Меньшевики еще не объединились с большевиками. Для успеха дела надо созвать, если возможно в Женеве, съезд всех революционных лидеров, как первый шаг к установлению единства, на это потребуются значительные деньги". Этот план Парвуса на второй же день посол сообщил подробной телеграммой своему министерству иностранных дел в Берлин. Авторы добавляют: "Фон Вангенхейм при этом подчеркнул, что позиция этого хорошо известного русского социалиста и публициста была с самого начала войны "определенно прогерманской". Фон Вангенхейм также передал и просьбу Парвуса изложить весь его план непосредственно министерству иностранных дел в Берлине. После беседы Парвус был уверен, что от Берлина будет положительный ответ и не ошибся". В феврале 1915 г. состоялась встреча Парвуса в Берлине с германскими дипломатами. Через несколько дней – 9 марта 1915 г. – Парвус представил Берлину и свой "Меморандум", в котором обосновывал свой план более подробно, указывая на все те силы, которые должны быть включены в антицарский фронт: русских социал-демократов антивоенных направлений, еврейский Бунд, украинскую "Спилку", обе социалистические партии Польши, латышские и финляндские социалистические партии. В "Меморандуме" подчеркнуто, что особо важное значение имеет поддержка русской антивоенной, пораженской печати Ленина в Женеве и газеты "Голос" Мартова и Троцкого в Париже (Троцкий продолжал издание этой газеты в Нью-Йорке под новым названием "Наше слово", отличавшееся от ленинского "Социал-демократа" только в нюансах). В специальном приложении к своему "Меморандуму" Парвус посчитал важным посвятить большевикам особый пункт: Парвус подчеркивает необходимость "финансовой поддержки большевистской фракции РСДРП, которая борется против царского правительства всеми доступными ей средствами. Ее вожди находятся в Швейцарии. Ленинская группа опытных профессиональных революционеров является лучшей гарантией успеха будущей "всероссийской массовой забастовки". После этого "Меморандума" Парвус стал тайным советником германского правительства по финансированию русской революции и в конце марта 1915 г. получил для этой цели свой первый миллион немецких марок.

Революции, как и войны, только тогда победоносны, когда жертвенность бойцов опирается на солидную финансовую базу. Если "деньги правят миром", то тем более они правят войнами и революциями. В русской революции вопрос стоял сложнее. Вправе ли политическая партия, страна которой находится в смертельной схватке с внешним агрессором, принять деньги от этого агрессора, чтобы организовать поражение собственной страны с целью захвата власти? Если исходить из патриотических позиций – это великий грех, но с точки зрения большой политики – это несерьезный вопрос, а с точки ленинской диалектики он вообще абсурдный. Он грабил деньги для финансирования революции в собственном государстве ("эксы"), так почему он не может грабить чужие правительства с их же согласия для той же цели? Ведь прав же был тот знаменитый испанский анархист, когда в ответ на совет своего друга в отношении грабежей в пользу революции, держаться этической философии Льва Толстого, сказал: "Забудь русские романы – для революции нужны деньги"!

В мае 1915 г. Парвус прибыл в страну наибольшего скопления русской политической эмиграции – в Швейцарию, в Цюрих, и остановился в самой дорогой и роскошной гостинице, как бы в подтверждение того, что слава о его миллионах не сказки, а быль, тем более, что он тут же вручил своей старой знакомой по петербургской социал-демократии Екатерине Громан солидную сумму денег на нужды русских эмигрантов. У социалистического капиталиста оказалась широкая натура русского барина. Но Парвус приехал не с благотворительной миссией, не разводить политику вхолостую с эмигрантами, а единственно и исключительно, чтобы встретиться с Лениным, для которого он долгое время был марксистским авторитетом, не уступающим Плеханову. К несчастью Парвуса, его слава немецкого агента прибыла в Цюрих раньше, чем он успел встретиться с Лениным. Виднейшие немецкие социал-демократические лидеры отнеслись к нему неодобрительно, когда он был в Берлине. Даже его бывшие левые единомышленники – Карл Либкнехт, Клара Цеткин, Лев Тышко приняли его холодно, а Роза Люксембург, когда Парвус явился к ней с визитом, не дав ему сказать ни слова, сразу указала на дверь. (Когда после Октября Роза критиковала ленинский террор, а ленинцы ее за это разносили, то сам Ленин был более снисходительным: "Орлам случается ниже кур спускаться, но курам никогда до орлов не подняться").

Все это, конечно, дошло до Ленина, и с тем большей тревогой Парвус ожидал, какую реакцию вызовет у Ленина его появление. Эти тревоги были напрасными. Ленин, как известно, не принадлежал ни к семье "маменькиных сынков" и "кисейных барышень", ни к ордену "рыцарей без страха и упрека". Ленин был полнокровным политиком с философией другого ордена – иезуитского: "цель оправдывает средства". Земан и Шарлау так описывают встречу Парвуса с Лениным: "Встреча с Лениным была главной задачей Парвуса. Парвус знал, из всех фракций социал-демократической партии у большевиков самая лучшая организация. Ленин уже высказался против победы царского правительства в войне. Ленин хотел немедленной революции во всех воюющих странах – путем превращения империалистической войны в ряд гражданских, но прежде всего он хотел революции в России. Поэтому, если Парвусу удалось бы сговориться с Лениным, то ему было бы нетрудно перетянуть на свою сторону и представителей остальных фракций. В плане Парвуса Ленин был ключом к успеху. В конце мая Парвус в сопровождении Екатерины Громан явился в ресторан, где обычно обедали русские политические эмигранты. Один из русских подвел Парвуса к столу, за которым сидели Ленин, Крупская, Инесса Арманд и друг Ленина Каспаров. После краткой беседы Ленин и Крупская ушли из ресторана с Парвусом и пригласили его к себе, в свою скромную квартиру".

Парвус позже в своей немецкой брошюре "В борьбе за правду" рассказывал об этой встрече с Лениным так:

"Я изложил и Ленину свои взгляды на социально-революционные последствия войны и в то же время обратил его внимание на то, что пока война продолжается, никакой революции в Германии не будет, революция возможна только в России, которая вспыхнет в результате германских побед. Он, Ленин, однако мечтал об издании международного социалистического журнала, при помощи которого он надеялся толкнуть весь европейский пролетариат на путь немедленной революции".

В этом рассказе Парвус несомненно лукавит, чтобы утаить действительную правду об итогах встречи. Ленин, естественно, этой встречи никогда не упоминал. Действительную правду о ней оба унесли в могилу.

Правда, по всей вероятности, была такова: Ленин не будет иметь никакого дела ни с немцами, ни с Парвусом, будет его критиковать, как и все другие социалисты, за его сотрудничество с немцами, однако он не может запретить ему субсидировать революционеров своими или чужими деньгами, если эти деньги идут в пользу русской революции. И в числе этих революционеров потом оказались его единомышленники – Ганецкий, Воровский и Карл Радек. Так, очевидно, думают и авторы книги, когда пишут. "Ленин отнесся к этим переговорам чрезвычайно осторожно... Он не поносил Парвуса, как это тогда делали многие социалисты. Возможно, что Ленин хотел держать открытой запасную дверь, которой он позже и воспользовался". Парвус во всяком случае приступил после беседы с Лениным к практической деятельности: он объявил набор эмигрантов на работу в "Институт по исследованию причин и последствий мировой войны", который он открывает в Копенгагене. Ленин, обычно падкий на всякие разоблачительные кампании и мастер наклеивания звучных ярлыков, не стал призывать эмигрантов бойкотировать Институт Парвуса и не стал называть его, как это делали другие, "агентом германского империализма", тогда как журнал "социалистов-оборонцев" "Свобода и Россия" во главе с бывшим депутатом Думы от большевиков Г.Алексинским писал, что институт Парвуса создан на деньги Германии, чтобы вести в России пораженческую пропаганду. Наоборот, первым помощником Парвуса сделался большевик Ганецкий, но вот когда Бухарин захотел работать в Институте Парвуса, то Ленин запретил ему это. Причина тоже ясна: Ганецкий, как конспиратор, был суперкласс, а "виднейший теоретик и любимец партии" был "недиалектик", не по-большевистски сентиментален, к тому же слишком витал в эмпиреях, для того чтобы успешно маневрировать в лабиринтах враждующих между собой международных разведок. В Институт Парвуса из троцкистов вступил Моисей Урицкий, будущий глава Петроградского Чека. Из меньшевиков в Институт вошли бывший депутат Государственной Думы Аршак Зурабов, Екатерина Громан, Владимир Перазич, Георгий Чудновский, на Балканах – его сотрудником стал Раковский. Доктор Циммер доложил Берлину:

"В организации, созданной Парвусом, работают восемь человек и около десяти разъезжают по России, так как это необходимо для поддержания постоянного контакта между различными организациями. Центр в Копенгагене ведет беспрерывную переписку с лицами, с которыми агенты установили связи. Работа так хорошо поставлена, что часто даже люди, работающие в организации, не знают, что за всем этим стоит германское правительство". Это, конечно, бахвальство прусского чиновника, ибо как не могли знать сотрудники Института, на кого они работают, если об этом знал весь мир? Правда, Парвус заверил их, что Институт он организовал на собственные деньги, но завербованные им люди были прожженные политические жуки, а не простофили с улицы, чтобы верить его сказкам, хотя он и был миллионером. Нет никаких доказательств прямой поддержки Ленина немцами до марта 1917 г.

Формально-юридически Парвус не поддерживает ни Ленина, ни большевиков, как организацию, а поддерживает только отдельные личности из большевиков, таких "скромных" как Ганецкий, Боровский и Карл Радек. К тому же всем известно, что Ленин и Парвус как человеческие типы люди разные: Парвус сибарит, плейбой, политический бизнесмен, кутила, бабник, да еще миллионер-спекулянт, а Ленин – аскет, примерный семьянин, враг мещанства и педант от революции. Но что у них было общее – так это свойственная обоим гениальность в революционной стратегии и ненависть к царизму. Но они искренне недолюбливали и внутренне не переносили друг друга. И это знал каждый, кто сталкивался с ними. Поссони совершенно правильно замечает: "Их антипатия друг к другу помогала камуфляжу. Этой виртуозности в искусстве тайных операций надо только удивляться".

Вот в разгаре этих "тайных операций" Ленин выступил в "Социал-демократе" против политической позиции Парвуса. Что это – искренне или камуфляж? Вероятно, и то и другое. Когда Парвус в своем журнале" Ди Глоке" ("Колокол") стал отстаивать политику германских социал-демократов в защиту своего отечества в войне, доказывая, что такая политика в интересах борьбы русского пролетариата против царизма, то Ленин объявил Парвуса "ренегатом". Земан и Шарлау пишут по этому поводу: "Статья Ленина против " Ди Глоке" была использована большевистскими публицистами как доказательство, что между их партией и Парвусом не было никакой связи". "Но Ленин, – продолжают они, – воздержался в своей статье от того, чтобы назвать Парвуса агентом германского правительства. Ленин ни одним словом не обмолвился об их встрече в мае 1915 г.. Ленин считал политически целесообразным отмежеваться от Парвуса, не порвав, однако, с ним окончательно. Молчаливое соглашение насчет роли Ганецкого как помощника Парвуса и одновременно конфиденциального агента Ленина, ни в коем случае не могло быть расторгнуто из-за критики Лениным "Ди Глоке". Это верно. Ведь "ренегатами" для Ленина были все социалисты, кроме него и его сотрудников.

Упорные слухи, циркулирующие не только в Скандинавии, но и в Петербурге, что царь под влиянием своей немецкой супруги хочет заключить сепаратный мир с Германией (даже утверждали, что ее брат инкогнито побывал в Петербурге для этой цели), сильно тревожили и Парвуса. Этим был вызван его новый меморандум от 30 ноября 1915 г. на имя германского посла в Копенгагене Брокдорф-Ранцау. Если царь заключит мир с Германией, говорил Парвус, то к власти придет ультранационалистическое правительство, которое не будет считаться с условиями мира, что лишит Германию политических результатов победы на фронте. Мир с царем закончит войну, но не может привести к миру с Россией. Россия, писал Парвус, на таком уровне политического развития, когда мир с нею невозможен до тех пор, пока там у власти не будет правительство, пользующееся доверием народа. Если же Германия не заключит мира, то слово "мир" снова станет всеобщим лозунгом революционного движения. Жажда мира, усталость от войны, крайнее расстройство внутри страны немедленно приведут к революции. Революционное правительство, которое придет на смену царскому, вынуждено будет в первую очередь закончить войну и немедленно предложит мир.

Дальнейшие события развиваются в России точно по этому "сценарию" Парвуса. История внесла в него только одну поправку: Парвус исходил из своего старого лозунга от царского самодержавия к "пролетарской диктатуре" ("Без царя, а правительство рабочее"), что в данных условиях означало от царя прямо к Ленину. Пришлось сделать остановку на промежуточной станции – на "Времянке" Львова-Керенского, что Ленин объяснил "недостаточной сознательностью" и "недостаточной организованностью" пролетариата.

Брокдорф-Ранцау, поддерживая Парвуса, добавил от себя, что "царь Николай II сам возложил на себя страшную историческую вину и не заслуживает никакого снисхождения со стороны Германии". Посол, критически оценивая личность Парвуса, но воздавая дань его компетентности и опыту, предлагает Берлину использовать его и дальше в политическом ведении войны с Россией. Он писал в сопроводительной записке к меморандуму:

"Победа и ее вознаграждение будут обеспечены за Германией, если нам удастся вызвать революцию в России, разрушив этим Антанту. После заключения мира внутренний развал в России для нас не будет иметь никакой выгоды, возможно даже, что это будет нежелательно (здесь тоже имеется в виду отсутствие "промежуточной остановки" – А. А.)-Несомненно верно, – продолжает посол, – что доктор Гельфанд (Парвус) не святоша и не желанный гость. Он, однако, верит в свою миссию и его компетентность выдержала испытание в революции 1905 г. после русско-японской войны. Я думаю поэтому, что мы должны использовать его, пока еще не поздно".

Парвус был вызван в Берлин в декабре 1915 г. и получил еще один миллион марок на этот раз специально для революционной пропаганды в русской армии ("братание", "долой войну!"). Интересно вспомнить, что по тем же мотивам, что и Парвус, Ленин выступал против сепаратного мира с Германией, даже больше – обвинял царя, что он готовится к заключению такого мира. Важно также отметить, что решению Берлина ассигновать миллион марок специально для разложения русской армии предшествовало решение Ленина переключить свой пропагандный аппарат на изготовление соответствующей антивоенной литературы для распространения ее в армии и на флоте. В этой связи наиболее важным фактором надо считать никем не разгаданную военно-политическую стратегию Ленина: своими выступлениями Ленин хочет косвенно влиять на политическое ведение войны немцами в пользу собственной стратегии, для чего и показывает ахиллесову пяту царя: ущербность и уязвимость морально-политического состояния русской армии. В этом отношении меморандумами Парвуса и решениями Берлина управляет его незримая воля. Не так уж важно, идут ли деньги прямо к Ленину для разложения армии, но очень важно, что они идут в Россию для той же ленинской цели. В этом вся суть вопроса о "немецких деньгах". Парвуса интересовали и деньги и политика с уклоном в сторону денег, ибо деньги сейчас его профессия, а политика со временем превратилась в его хобби. Наоборот, Ленина интересовала только одна политика – русская и мировая. Дай Ленину весь мировой запас золота, взамен на отказ от русской и мировой революции, – и это равносильно для него смерти. С абсолютной уверенностью можно утверждать, что ни одна немецкая марка не нужна была лично Ленину. Все марки шли в Россию на развязку революции по принципу "безналичного расчета". Великие фанатики всех идеологий тем и страшны, что от них нельзя откупиться никакими земными богатствами. Все пророки были такими. Таким был и Ленин.

Парвус в 1916 г. вызвал у немцев типично немецкое неудовольствие: не сбылось его пророчество, что в России произойдет революция не позже, чем в начале 1916 года. Парвус исходил из того, что традиционные забастовки русских рабочих в начале каждого нового года, в память жертв 9 января 1905 г., выльются на этот раз во всеобщее восстание и ошибся. Его "локомотив революции" опоздал ровно на год, очень маленькая русская "неточность" в больших исторических расписаниях, которая вполне окупалась истинно русским размахом самой революции в начале 1917 г. Монархист Шульгин был свидетелем: "Зверь вышел из клетки, но, увы, этот зверь был его Величество русский народ!" "Революция "его Величества" – февральская революция 1917 г. установила в России порядок неограниченной демократии, что таило в зародыше опасность безбрежной русской анархии. Запоздавшая на год революция произошла, однако, не по "социальному расписанию" Парвуса и Ленина. Она принесла свободу для всех слоев, классов и народов империи. Не этого хотели Парвус и Ленин. Этого не хотели и немцы, ибо демократическая Россия осталась верна своим союзникам в отношении продолжения войны "до победного конца". В новой ситуации рождается новая стратегия Парвуса: уничтожить русскую февральскую демократию и поэтому финансировать дальше антивоенную, пораженческую партию – партию большевиков. Отныне вопрос прихода к власти Ленина становится вопросом "быть или не быть" кайзеровской Германии. Вывести Россию из войны и тем самым спасти зашатавшуюся корону кайзера может только Ленин. Это, конечно, не цель Ленина, который готовит такую же судьбу кайзеру, что и царю, ибо он убежден, что союз германского "молота" и русского "серпа" может возглавить мировую революцию. Но кайзер рассчитывает на невольную услугу Ленина: выводом России из войны он разложит Антанту, а тогда победа Германии в Европе обеспечена. Но сами немцы говорят: "Der Mensch denkt, Gott lenkt." ("Человек предполагает, Бог располагает"). Все получилось по другой поговорке: "Не рой другому яму, сам в нее попадешь". Через год после прихода Ленина к власти полетела в эту яму и корона кайзера – не без помощи того же Ленина. Все эти лидеры коммунистического союза "Спартак" во главе с К.Либкнехтом, Р. Люксембург, Ф.Мерингом, В.Пи-ком, Л.Иохинсон (Тышко), К.Радеком шли в авангарде ноябрьской революции 1918 г. в Германии под ленинским лозунгом: "Alle Macht den Raten", то есть "Вся власть Советам", а в Баварии даже была провозглашена "Баварская Советская республика". Для триумфа большевизма не хватило только "мелочи" – германского Ленина... Однако, вернемся к хронологии событий.

Глава VI

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА - ШКОЛА ДЕМОКРАТИИ И ТРИБУНА РЕВОЛЮЦИИ

Государственная Дума первого созыва оказалась, под влиянием все еще продолжающейся революции, слишком левой – с преобладанием в ней кадетов, социал-демократов, трудовиков над правыми и октябристами, – чтобы опираясь на нее, царь мог бы править Россией.

Сессия Первой Думы открылась 27 апреля 1906 г. "тронной речью" царя. Речь, по свидетельству депутатов и печати, очень удалась. В ней говорилось: "С пламенной верой в светлое будущее России я приветствую в лице вашем тех лучших людей, которых я повелел возлюбленным моим подданным выбрать от себя. Трудная и сложная работа предстоит вам, верю, что любовь к Родине и горячее желание послужить ей воодушевят и сплотят вас". Лидер кадетов Ф.И. Родичев вспоминал потом о впечатлении от речи царя: "Хорошо написанная, она была еще лучше произнесена, с правильными ударениями, с полным пониманием каждой фразы, ясно и искренне". Председатель Думы (из кадетов) проф. С.А.Муромцев добавлял: "Государь – настоящий оратор. У него отлично поставленный голос". Однако полным диссонансом к этой идиллической увертюре к открытию русского полупарламента прозвучала речь другого лидера кадетов И.И.Петрункевича, который, первым взяв слово, заявил: "Долг чести, долг совести требует, чтобы первое свободное слово, сказанное с этой трибуны, было посвящено тем, кто свою жизнь и свободу пожертвовал делу завоевания русских политических свобод... Свободная Россия требует освобождения всех, кто пострадал за свободу". После такого вызова царю и правительству председательствующий Муромцев постарался восстановить гармонию между верховной властью и Думой, когда сказал, что надо "уважать прерогативы конституционного монарха", но и соблюдать "права Государственной Думы, вытекающие из самого существования народного представительства". Муромцев, профессор римского права в Московском университете, конечно, заблуждался, называя царя "конституционным монархом", а Думу "парламентом". Если бы это было так, то, вероятно, февральская революция, которую возглавили те же кадеты и октябристы, вообще не состоялась бы. Дума избрала свой президиум только из числа депутатов кадетов (к-д, то есть "конституционные демократы", иначе назывались "Партией народной свободы", и считались "левой партией"). В президиум вошли, кроме председателя Муромцева, товарищи председателя – князь П.Д.Долгоруков и Н.А.Гредескул, секретарь – князь Д.И.Шаховской. Когда Дума решила в ответ на его "тронную речь", потребовать от царя амнистии всем политзаключенным, то тот же Родичев сказал в прениях: "Мы знаем, сколько преступлений прикрыто священным именем монарха, сколько крови скрыто под горностаевой мантией, покрывающей плечи государя императора". Заявляя, что никакие кары не остановят террор, оратор воскликнул: "Этих людей можно наказать только прощением". В адресе Государственной Думы, кроме амнистии, выдвигались и другие требования: ответственность перед Думой министерства, упразднение государственного Совета (род "второй палаты"), принудительное отчуждение земель. Царь, в знак недовольства, отказался принять президиум Думы с таким адресом, а предложил передать его министру Двора. Он указал также, чтобы на обсуждение в Думу вносили только такие проекты законов, которые крайне необходимы, например бюджетные ассигнования. Отсюда первым законом, который обсудил русский "парламент", стало предоставленное Министерством народного просвещения утверждение кредита на содержание... оранжереи и прачечной Юрьевского университета!

Правительство (премьером тогда был Н.Л.Горемыкин) 13 мая огласило в Думе декларацию, в которой резко и категорически отвергло все требования Думы. Кадет В.Д.Набоков от имени большинства Думы ответил правительству: "Мы недопустим такого правительства... власть исполнительная да покорится власти законодательной". Дума выразила недоверие правительству (против голосовало только 11 депутатов). Об этой Думе министр внутренних дел и будущий премьер А.А.Столыпин писал в "Новом времени" от 1 июля:

"Главная позиция захваченная революцией, – это Государственная Дума. С ее неприкосновенных стен, как с высокой крепости, раздаются воистину бесстыжие призывы к разгрому собственности, к разгрому государства и день ото дня наглее и разнузданнее, чаще и чаще поднимаются голоса, угрожающие самой Верховной власти".

Столыпин подготовлял общественное мнение к тому, что такой Думе не дана долгая жизнь. Последний повод для разгона подала сама Дума, когда выпустила "разъяснение" к народу о том, что она от своего требования по аграрному вопросу – "принудительное отчуждение частновладельческих земель" – не отступит.

9 июля 1906 г. царь подписал манифест о роспуске Думы.

Вечером того же числа бывшие члены Думы подписали в Выборге воззвание к народу, составленное Милюковым. В ответ на роспуск Думы народ призывался к пассивному сопротивлению – неплатежу налогов, отказу идти в армию, непризнанию займов, заключенных правительством. Как и надо было ожидать, царь отставил старика Горемыкина, хотя и преданного, но сторонника "компромиссов", и назначил премьером энергичного политика, но решительного врага Думы – Столыпина, который как раз в аграрном вопросе имел собственную концепцию, призванную лишить революцию ее важнейшей резервной армии – крестьянства. Если ему это не удалось, то в этом были виноваты в одинаковой мере его враги как справа (дворцовые круги), так и слева (социалисты). Вступая в должность премьера, но оставаясь министром внутренних дел, Столыпин декларировал: "Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами... Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены... Намерения Государя неизменны. Старый строй получит обновление". Явно намериваясь сочетать кнут с пряником, Столыпин даже хотел включить в свой кабинет таких видных общественных деятелей умеренного направления как А.И.Гучков, Н.Н.Львов, Ф.Д.Самарин, но царь, побеседовав с каждым из них, сообщил премьеру: "Не годятся в министры сейчас. Не люди дела" – совершенно точное определение, которое так трагически подтвердилось впоследствии, когда в феврале 1917 г. власть перешла именно к этим "общественным деятелям".

Между тем революционные выступления и революционный террор против представителей власти возобновляются с новой силой, охватывая армию и флот (17 июля в крепости Свеаборг восстал артиллерийский полк, 19 июля произошел бунт в Кронштадте с убийством двух офицеров и их семей, того же числа взбунтовалась команда крейсера "Память Азова", 2 августа 1906 г. на улицах Варшавы было убито 28 полицейских и солдат, ранено 18, в Лодзи было убито и ранено 24, в Полоцке – 8; в Варшаве солдаты стреляли в толпу – убито 16, ранено 150 человек). 12 августа было совершено покушение на самого Столыпина на его даче на Аптекарском острове. Туда явились двое террористов в жандармской форме и бросили бомбу – Столыпин остался невредим, но в его приемной было убито 27 человек, в том числе и сами террористы, 32 человека было ранено, в их числе были и его дети – четырнадцатилетняя дочь и трехлетний сын. 13 августа был убит каратель декабрьского восстания в Москве генерал Г.А.Мин, которого царь очень высоко ценил. 25 августа 1906 г. правительство ответило на террор контртеррором – был издан закон о военно-полевых судах. Обнародывая его, правительство заявило: "Революция борется не из-за реформ, проведение которых почитает своей обязанностью и правительство, а за крушение монархии и введение социалистического строя". Одновременно был опубликован и закон, в котором Столыпин объявил о своем намерении провести ряд неотложных правовых и социальных реформ: свобода вероисповедания, неприкосновенность личности, гражданское равноправие, аграрные реформы в пользу крестьянства, улучшение быта рабочих (государственное страхование), введение земства в Прибалтийском и Западном краях, земское и городское самоуправление в Царстве Польском, пересмотр ограничений для евреев, "как вселяющих лишь раздражение и явно отживших". Закон о военно-полевых судах был очень суровым: создавались особые суды из офицеров, которым предавались лица, совершившие террористические акты или вооруженные грабежи. Разбор дела не может длиться более двух суток, приговор приводится в исполнение в 24 часа (в первое время обычный приговор – повешение, что в народе называлось "Столыпинские галстуки"). За время действия военно-полевых судов с 25 августа 1906 г. по 20 апреля 1907 г. было казнено 683 человека. Но террор революционеров, главным образом террор "Боевой организации" эсеров (которую возглавлял провокатор Азеф) продолжался. Во вторую половину 1906 г. – были убиты самарский губернатор Блок, симбирский губернатор Старынкевич, варшавский генерал-губернатор Вонлярский, главный военный прокурор Павлов, граф А.П.Игнатьев, петербургский градоначальник фон-дер-Лауниц, а не удавшихся покушений против высших чинов было еще больше. В 1906 году было убито 768 представителей власти и ранено 820 (Ольденбург, стр.369-370).

Царь в этих условиях, вопреки ожиданию многих, не отступил от принципов "Манифеста 17 октября", а назначил выборы во Вторую Думу. Она оказалась еще более левой, чем Первая Дума. Вот данные о партийности ее 518 депутатов: трудовики – 104, кадеты – 98, социал-демократы – 65 (большевики на этот раз участвовали в выборах), эсеры – 37, народные социалисты – 16, Польское коло – 47, мусульман – 31, октябристы и умеренные – 54, правые – 22, казаков – 17, беспартийные (преимущественно правые) – 59 и другие мелкие группы. По своему образовательному цензу Дума была очень пестрой, например, среди крестьянских и рабочих депутатов были и мало грамотные люди, за что граф В.А.Бобринский назвал ее "Думой народного невежества". Ярких ораторов во второй Думе оказалось меньше, чем в первой. Видными ораторами среди с.-д. были меньшевик И.П. Церетели, большевик Г.А.Алексинский, среди кадетов Ф.И.Родичев, В.А.Маклаков, А.А.Кизеветтер. Правые на этот раз отличились, если не талантами, то энергичными и шумными трибунами, среди которых был и пресловутый В.М.Пуришкевич, гордившийся не только своим шовинизмом, но и своей "правизной" (Пуришкевич: "Правее меня только стена"). Но лучшим оратором в Думе несомненно был сам Столыпин. Человек большего государственного ума и выдающийся мастер полемики, он наложил свой политический отпечаток на целую эпоху, но, увы, он не убил революцию, а отсрочил ее, создав против себя большую и незримую армию из крайне правых и крайне левых противников.

Открытие Второй Думы состоялось 20 февраля 1907 г.

Политика Столыпина подверглась резкой критике сразу с двух сторон: левые его критиковали за жестокую практику военно-полевых судов, а правые за мягкость этой практики и еще – за его намерение предпринять указанные выше реформы. Правые считали, что "Манифест 17 октября" был ошибкой царя и ее надо исправить. На атаки левых Столыпин ответил очень резко:

"Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было услышано далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни судей, ни обвиняемых" и, указав на скамьи правительства, подчеркнул: "Эти скамьи не скамьи подсудимых – это место правительства!" Нападки левых, сказал премьер, рассчитаны на паралич мысли и воли, они хотят сказать правительству два слова: "Руки вверх", на это мы тоже отвечаем двумя словами: "Не запугаете!" Потом Столыпин произнес свои знаменитые слова, обращаясь к левой части Думы:

"Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия".

Многие среди депутатов предугадывали, что Вторую Думу ждет такая же участь, что и Первую. Отсюда кадеты начали голосовать с правыми, чтобы "беречь Думу". Но "сберечь" Вторую Думу все-таки не удалось.

Во время прений по проекту о контингенте новобранцев, выступивший от социал-демократов Зурабов критиковал офицерский корпус и, заканчивая речь, добавил: "Армия будет великолепно воевать вместе с нами, а вас, господа, разгонит и будете всегда терпеть поражения".

Теперь правительство ждало какого-нибудь повода, чтобы вновь разогнать Думу. Думскую социал-демократическую фракцию обвинили в ведении революционной пропаганды в армии, войдя в контакт с группой распропагандированных солдат из разных полков, которая назвала себя "военной организацией с.-д.-партии". 4 мая на квартире рижского социал-демократического депутата Озоля, во время обыска, были арестованы члены этой группы. Когда социал-демократы внесли запрос по поводу этих арестов, царь 3 июня 1907 г. распустил Вторую Думу.

Все члены с.-д. фракции были обвинены в причастности к "государственному заговору" и арестованы, кроме тех, кто успел скрыться. Был издан того же 3 июня новый избирательный закон в будущую Третью Думу. Закон был издан без согласия Думы. Поэтому этот акт царя принято называть "третьеиюньским государственным переворотом". Новый избирательный закон был составлен так, что он обеспечивал за имущими классами и правыми партиями абсолютное большинство в Третьей Думе. Народы Средней Азии, Якутии и некоторых других национальных районов вообще были лишены избирательного права. Левые партии были возмущены (эсеры даже бойкотировали выборы). Правые партии, националисты, октябристы, наоборот, ликовали. "Союз русского народа" Пуришкевича, Дубровина (председателя Государственного Совета), Маркова, Шульгина прислал царю телеграмму, в которой говорилось: "Слезы умиления и радости мешают нам выразить в полной мере чувства, охватившие нас при чтении Твоего, Государь, манифеста, державным Словом положившего конец существованию преступной Государственной Думы".

Съезд кадетской партии осудил закон 3 июня, но бойкотировать выборы кадеты отказались. Утонченным пустословием отреагировали октябристы, вполне естественным в их положении, ибо закон был так сформулирован, чтобы способствовать их победе на выборах. ЦК октябристов после долгих споров вынес резолюцию: "Мы с грустью должны признать, что возвещенное манифестом 3 июня изменение избирательного закона осуществлено не тем путем, который предусмотрен Основными законами, но оценку этого факта мы считаем преждевременной, а его необходимость прискорбной". Монархический историк подвел итоги первой русской революции в таких выражениях: "Революция была побеждена не только в материальном, внешнем смысле. Былая коалиция оппозиционных сил, объединившая земства, города, интеллигенцию и торгово-промышленную среду с революционными партиями, – распалась, и даже интеллигенция, впервые после долгих десятилетий, усомнилась в своих традиционных верованиях" (С.Ольденбург, стр.395).

Выборы в Третью Думу оправдали ожидания царя и Столыпина. Из 442 депутатов правых было – 50, националистов – 26, умеренно-правых – 71, октябристов – 154, прогрессистов ("мирнообновленцев") – 28, кадетов – 54, трудовиков – 14, с.-д. – 19, Польское коло – 11, польско-литовская группа – 7, мусульман – 8. Таким образом, правые (147) и центр (154) составляли абсолютное большинство депутатов, а левых, включая сюда кадетов, с.-д., трудовиков и инородцев, оказалось всего 141 депутат. Однако, правые и центр не составляли сплоченного большинства с единой программой. Это сразу выявилось, когда 1 ноября открылась Дума и начали обсуждать адрес на имя царя. Правые требовали начать обращение к царю со слов "Его Величеству Государю Императору, Самодержцу Всероссийскому". Кадеты потребовали вычеркнуть слово "самодержец", вместо него где-то в тексте напомнить царю, что он монарх конституционный. Лидер октябристов Гучков, хотя и был согласен с кадетами насчет конституции, но стоял за компромисс, а именно, предлагал вычеркнуть оба слова: "самодержец" и "конституция". При голосовании кадеты присоединились к октябристам – прошло предложение Гучкова (212, против 146). Правые подняли невообразимую бучу, особенно неистовствовали Пуришкевич и Марков. Русский Демосфен, хитроумный адвокат Ф.Н.Плевако стал стыдить правых: "Сам Государь дал вам законодательные права. Он скажет вам: "Вы – дети. Я дал вам тогу мужа, а вы снова просите детскую рубашку!" Удивительно, какой наивной и легкомысленной была мучительно рождающаяся русская демократия. Мишуру она принимает за действительность, совещательную говорильню – за конституционный форум, а вычеркнутое слово "самодержец" в адресе царю – за гражданский подвиг.

Восторгам демократической печати (тогда ее называли "левой" печатью) не было конца. Кадетская "Речь" писала: "Дума положила грань межеумочному состоянию великой страны и на 25-м месяце Российской конституции объявила, что конституция на Руси действительно существует". Газета "Товарищ" выражалась еще определеннее: "Самодержавие погибло на Руси бесповоротно". Только правое "Новое время" А.С.Суворина, которое Троцкий называл "заслуженной рептилией русской бюрократии", знало цену всему этому спектаклю, когда утверждало: "Первая победа левых (то есть октябристов и кадетов – А.А.) – неожиданная и громовая... Взамен неудачной осады власти начнут японский обход ее, обход как будто совершенно мирный – только позвольте связать вас по рукам и ногам!"

Трагическая история четырех русских Дум, в которых наряду с политическими недоносками вроде Пуришкевича, заседали и первоклассные умы русской интеллектуальной элиты, есть история борьбы двух ведущих начал государственно-правовой мысли России: царская камарилья дерзко напоминает Думе: "Позвольте связать вас по рукам и ногам", а Дума, возомнив себя парламентом, меланхолически ответствует: "Позвольте нам это не позволить". Ведь и на самом деле. Русская Государственная Дума – феномен в истории правовой мысли и парламентских учреждений. Все законы должны пройти через Думу, но ни один из них не вступит в силу, если его не подпишет царь. Причем в отношении этой подписи речь не идет о формальности, как при парламентском строе, когда президенты и короли обязаны подписывать, если закон принят парламентом. Но и с другой стороны, сам царь не может издать закон, кроме как распустив Думу. Самая важная прерогатива Думы – принятие закона о бюджете, в отношении которого бывали частые и серьезные столкновения между правительством и Думой. Но и ее, при упорстве Думы обходили тем, что, согласно закону, в этом случае принимали за основу прошлогодний бюджет. Тогда Дума, чтобы доказать, что закон – это она, а не царь, сокращала многомиллиардный бюджет на один рубль! Думские депутаты могли делать запрос министрам, но не имели права выражать им недоверия, не имели права даже делать замечания министрам. Думские депутаты имели право обратить внимание на те или иные упущения властей, но не смели создавать Думские комиссии по их расследованию. Вот два характерных случая. Когда Милюков, рассказывая о разных упущениях и злоупотреблениях на железных дорогах, потребовал создания парламентской следственной комиссии, министр финансов В.Н.Коковцев воскликнул: "У нас, слава Богу, нет парламента!" Председатель Думы октябрист Н.А.Хомяков нашел необходимым сделать замечание, что он считает эти слова министра "неудачными". На министерской скамье поднялся вопль негодования: "Никто не смеет делать замечания министрам Его величества!" Даже умнейший Столыпин пригрозил отставкой, если Хомяков не возьмет обратно свои слова. Инцидент был ликвидирован, когда Хомяков извинился перед министром и покаялся перед Думой.

Вопрос – будет ли в России новая революция, упирался по-прежнему в ликвидацию земельного голода крестьян. Аграрные реформы, объявленные Столыпиным законом от 9 ноября 1906 г., после роспуска Второй Думы, вызвали острые столкновения между партийными фракциями в Третьей Думе. Социалисты-революционеры саботировали их по соображениям догматического порядка: столыпинские реформы, созданием отрубов, хуторов и вообще частного владения землею, подрывали основы общины, их единственной надежды построить социализм, а социал-демократы ленинского направления были против столыпинских реформ, потому что их цель тоже социализм, а крестьянин-собственник для социализма навсегда потерян. Правый депутат граф Бобринский, критикуя позиции социалистов, процитировал статью Ленина из журнала "Заря", где Ленин доказывал, что нельзя передавать землю в частную собственность крестьянам. Ленинская цитата гласила: "Землю следует отобрать (у помещиков), но не для передачи крестьянам: это противоречило бы обострению классовой борьбы". Октябристы считали закон 9 ноября возвращением к либеральным реформам Александра II, с пути которого власть сошла во время реакции. Кадеты отвергали закон, потому, что он был принят в условиях военно-полевых судов. Прогрессисты (группировка левее октябристов, но правее кадетов) устами своего лидера Н.Н.Львова доказывали: "Нужно, чтобы наш крестьянин почувствовал, что он хозяин и господин... внушить ему твердые основы частной собственности, заставить его уважать и чужое и свое право". Правый депутат, член "Союза русского народа", помещик В.А.Образцов под аплодисменты социалистов сказал, что если действовать по закону Столыпина, то крестьянство, получив возможность распоряжаться своей землею, распродаст и пропьет свои участки и что Столыпин хочет развести миллионы новых пролетариев. Так как все Думские фракции, по разным мотивам, как справа, так и слева, стали в оппозицию к Столыпину, правительство решило защитить свои реформы новыми аргументами. Товарищ министра внутренних дел сказал, что "говорить будто крестьяне, если только им будет дано право распоряжаться своими наделами, чуть ли не обратятся в пьяниц и пропойц и продадут свои земли за грош, за косушку водки, это клевета на русский народ". Столыпин заявил в речи от 5 декабря 1908 г.:

"Для уродливых исключительных явлений надо создавать исключительные законы... Главное, что необходимо, это – когда мы пишем закон для всей страны, надо иметь ввиду разумных и сильных, а не пьяных и слабых... Господа, нужна вера... Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности является для 90 миллионов населения горькой неволей... Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню, или заговорив всех от поражений... Нельзя составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных... В мировой борьбе, в соревновании народов, почетные места могут занять только те из нас, которые достигнут полного напряжения материальной и нравственной мощи".

Поразительно, что прошло более 80 лет, а Россия все еще стоит перед той же проблемой, над которой бился и из-за которой погиб Столыпин: перед казенной общинной собственностью колхозов и совхозов, превратившихся в оковы для развития сельского хозяйства страны. Одинаково саботируемые и справа и слева столыпинские реформы не удались. К маю 1916 г. из общин выделились 1.358.000 домохозяев с землей – это около восьми процентов всей площади крестьянской земли. Русские помещики и русские социалисты победили, как побеждают советские помещики – председатели колхозов и директора совхозов при поддержке просталинских догматиков.

При Столыпине произошли и два значительных события, оба сенсационные – история с Азефом, которая стала предметом обсуждения в Думе, и появление знаменитых "Вех" разочаровавшихся в революции русских интеллектуалов, которые духовно готовили русскую революцию, как французские энциклопедисты и материалисты подготовили Великую французскую революцию.

Сначала о деле Азефа. Евгений Филиппович Азеф был и остался самой страшной и загадочной фигурой в тогдашнем революционно-полицейском подполье. Он служил одновременно обеим террористическим организациям: Департаменту полиции за деньги и социалистам по убеждению. Он убивал вместе с другими членами возглавляемой им "Боевой организации" эсеров, виднейших представителей власти, как, например, Великого князя Сергея Александровича и заодно выдавал этой власти своих соучастников. Странно также, что разоблачили его не сами эсеры, а бывший шеф Департамента полиции А.А.Лопухин, за что и был арестован. В Думу были внесены запросы левых фракций, почему правительство прибегает в борьбе с революцией к уголовным провокационным методам. Столыпин заявил в ответ на запросы, что правительство считает термин "провокация" в данном случае неприемлемым. "Не странно ли говорить о провоцировании кем-либо таких лиц, как Гершуни, Гоц, Савинков, Каляев, Швейцер?" – спрашивал Столыпин. И под аплодисменты правых добавлял, что разговорами и легендами о "провокациях" правительства, социалисты хотят "переложить ответственность за непорядки в революции на правительство".

Большим моральным ударом по революции оказался выпуск в 1909 г. сборника "Вехи", своего рода исповеди русских либеральных мыслителей, среди которых были и бывшие марксисты (Булгаков, Струве, Бердяев). В "Вехах" была произведена переоценка ценностей в плане осуждения революции. Авторы с разных сторон критиковали свои же вчерашние идеалы и проповеди. Бердяев доказывал, что русская интеллигенция совершенно не интересовалась объективной истиной. Он писал, что "она начала даже Канта читать потому, что критический марксизм обещал на Канте обосновать социалистический идеал. Потом она принялась за с трудом перевариваемого Авенариуса, так как отвлеченнейшая философия Авенариуса, без его вины, представилась вдруг философией социал-демократов-большевиков". Другой автор "Вех", Б.А.Кистяковский утверждал, что русская интеллигенция питает такое же неуважение к праву, как и Ленин, и в доказательство приводил следующую выдержку из речи Ленина на II съезде РСДРП:

"Меня нисколько не пугают страшные слова об осадном положении (в партии), об исключительных законах. По отношению к неустойчивым и шатким элементам мы не только можем, но и обязаны создавать осадное положение".

Третий автор М.О.Гершензон говорил о кризисе недоверия между народом и интеллигенцией и даже призывал интеллигенцию поблагодарить власть за то, что она своими штыками ограждает ее от ярости народа:

"Мы не люди, а калеки, сонмище больных изолированных в родной стране – вот что такое русская интеллигенция. Мы для народа не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него не просто чужие, как турок или француз. Он видит наше русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души, и потому ненавидит нас страстно. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом – бояться мы его должны, пуще всех казней власти, и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной".

Четвертый автор И.С.Изгоев напоминал: "Наши предостережения не новы. То же самое неустанно твердили от Чаадаева до Соловьева и Толстого. Их не слушала интеллигенция... Теперь разбуженная великим потрясением, она, может быть, "услышит более слабые голоса..." Эти "слабые голоса" услышал такой великий мыслитель, как Д.С.Мережковский, когда сравнил интеллигенцию с измученной лошадью, а авторов "Вех" с мужиками, которые забивают лошаденку насмерть. В целом "Вехи" встретили больше протестов, чем одобрения. Только правые круги были во вполне понятном восторге.

Поскольку "переоценка ценностей" шла и среди большевиков, в связи с модной тогда философией Авенариуса и Маха, на которую указывал Бердяев, в новой роли философа неожиданно выступил и Ленин. Выступление Ленина было связано с появлением книг русских марксистов, в том числе и ближайших единомышленников самого Ленина, посвященных критическому пересмотру ошибок философии Маркса и Энгельса в свете данных новейшего естествознания. Это были книги марксистских интеллектуалов: "Очерки по философии марксизма", сборник статей, в котором участвовали такие виднейшие большевики как Богданов, Базаров, Луначарский (их поддерживал Максим Горький), книги Юшкевича "Материализм и критический реализм", Бермана "Диалектика в свете современной теории познания", Валентинова "Философские построения марксизма". Н.Валентинов сначала был сотрудником и учеником Ленина, потом отошел к Плеханову. Молодой человек с высшим образованием Валентинов еще в начале века избрал своей профессией революцию под прямым влиянием "Что делать?" Ленина. Он организовал несколько политических выступлений на юге России, сидел за это в тюрьме. Когда на II съезде произошел раскол на большевиков и меньшевиков, он решительно стал на позицию Ленина. Все время рвался за границу, чтобы лично познакомиться со своим "марксистским идолом" – с Лениным. В конце 1903 г. представился такой случай – соратник Ленина по петербургскому "Союзу борьбы за освобождение рабочего класса" Г.М.Кржижановский отправил его к Ленину с секретным докладом о работе большевистских групп в России и с соответствующим рекомендательным письмом. Ленин уже знал 6 революционной деятельности Валентинова по корреспонденциям, которые печатались в газете "Искра". Разумеется, что с таким молодым большевиком у Ленина установились самые доверительные и дружеские отношения, что дало возможность Валентинову ближе присмотреться к некоторым человеческим чертам своего учителя, к тем, которые впоследствии оттолкнули его от Ленина. В своей книге "Встречи с Лениным" Валентинов особое внимание уделил специфическим методам Ленина в полемике, не только в политике, но и в гуманитарных науках. Вот некоторые характеристики, которые дает Валентинов Ленину. Ленин крепыш и недоступен:

"Ленину, когда я познакомился с ним, было 34 года... Лысины... Крепко сколоченный, очень подвижный... Никто из его свиты не осмеливался бы пошутить над ним или при случае дружески хлопнуть по плечу. Была какая то незримая преграда, отделяющая Ленина от других членов партии, и я никогда не видел, чтобы кто-нибудь ее переступил" (стр.71-72).

Ленинская грубость в полемике искренняя и намеренная:

"Ленин был бурный, страстный и пристрастный человек. Его разговоры и речи во время прогулок о Бунде, Акимове, Аксельроде, Мартове, о борьбе на съезде, – были злой, ругательской, не стесняющейся в выражениях полемикой. Он буквально исходил желчью, говоря о меньшевиках... Ленин, как заведенный мотор, развивал невероятную энергию. Он делал это с непоколебимой верой, что только он имеет право на дирижерскую палочку. В своих атаках, Ленин сам в том признавался, он делался бешеным. Охватившая его в данный момент мысль, идея властно, остро заполняла весь его мозг, делая его одержимым... Он их всех (противников) бешено ненавидит, хочет, – "дать им в морду", налепить "бубновый туз", оскорбить, затоптать, оплевать. С таким ражем он сделал и Октябрьскую революцию, а чтобы склонить к захвату власти колеблющуюся партию, не стеснялся называть ее руководящие верхи трусами, изменниками, идиотами" (стр.208-212). Те же приемы полемики Ленин применяет и в чисто философской дискуссии с названными большевистскими и меньшевистскими авторами, написав в какие-нибудь считанные месяцы свою книгу "Материализм и эмпириокритицизм". Ленин скромно, но точно назвал свою книгу "заметками", а его наследники объявили эти полемические "заметки" вершиной философской мысли. Советские недоучки от физики даже выдвигали абсурдный тезис, что возможность расщепления атомного ядра была предсказана в том ленинском труде (Ю.Жданов в "Правде"). А Ленин писал свои "заметки" с одной только целью: выругать отступников от марксизма в таком стиле:

"В настоящих заметках я поставил себе задачей разыскать, на чем свихнулись люди, преподносящие под видом марксизма нечто невероятно сбивчивое, путанное и реакционное".

На книгу появились пара рецензий. Либеральные "Русские Ведомости" писали, что в книге Ленина "Литературная развязность и некорректность доходит поистине до геркулесовых столбов и переходит в прямое издевательство над самыми элементарными требованиями приличия". В том же смысле отозвалась и единомышленница Ленина по марксистской философии Л.Ортодокс (Аксельрод) в "Современном мире": "Уму непостижимо, как это можно нечто подобное написать, а написавши не зачеркнуть, а не зачеркнувши не потребовать с нетерпением корректуры для уничтожения нелепых и грубых сравнений". Такой же полемический прием Ленин применял и к классику немецкой философии, у которого Маркс взял свою диалектику – к Гегелю. В опубликованных в 1933-36 г.г. "Философских тетрадях" есть уникальные примеры ленинского "академического" языка. С большим опозданием Ленин узнал, что нельзя понять "Капитал" без изучения "Логики" Гегеля. Вот тогда взявшись за "Логику", Ленин заносит свои впечатления от ее чтения в особые тетради в таких выражениях: "ахинея", "пустота". Он соглашается с одним из критиков Гегеля, что писания Гегеля "галиматья". "Он прав: это учить нелепо. Это на 9/10 шелуха". "Архипошлый и идеалистический вздор". "Переход из количества в качество до того темен, что ничего не поймешь". "Пошло, мерзко, вонюче". Там, где Гегель критикует Эпикура, что тот не постигает конечной цели бытия – мудрости Бога, Ленин раздраженно восклицает: "Бога жалко! Сволочь идеалистическая!". Эти заметки Ленина, конечно, были домашние, личные, не для публикации, но Сталин, видимо, решил, что Ленин именно в такой агрессивной интеллектуальной наготе сослужит ему новую службу в запланированной им инквизиции. Поэтому предложил опубликовать эти "Философские тетради" Ленина. У самого же Ленина ничего случайного и незапланированного не бывало. Массовое разочарование либеральной интеллигенции в революции, "богоискательство" не только среди членов "Религиозно-философского общества" Д.Мережковского, но и в собственных рядах ("Религия и социализм" А.Луначарского, "Исповедь" М.Горького), проповеди свободы личности против тирании социализма, – все это разлагающе действовало и на интеллигенцию, которая примкнула к большевикам. Прямым результатом этого и было появление марксистских "вех" из-под пера названных интеллектуальных лидеров большевизма Богданова, Базарова, Луначарского и "пролетарского писателя" Максима Горького. Если бы это течение мысли победило в партии, то тогда совершенно отпала бы вся ленинская стратегия революции. Поэтому Ленин ставил этих своих единомышленников в один ряд со Столыпиным, называя их новую ревизию марксизма "реакционной". Опровергать "отступников" путем кропотливого анализа и философских аргументов у Ленина не было ни веских данных, ни времени, зато был много раз испытанный метод – дискредитировать противника личными нападками, подвергая сомнению его интеллектуальную честность, политическую благонамеренность. Ленин нещадно топил своих же единомышленников в интересах революции, как он их понимал. Как только провинившийся сдавался, он его прощал и даже возвеличивал, чем он и отличался от Сталина.

Вернемся к Думе. Столыпин подавил революцию, но превентивные репрессии продолжались. Во время открытия сессии Думы 1909-1910 г. даже лидер октябристов Гучков выразил недовольство своей фракции этими репрессиями. Гучков считал, что поскольку в стране наступило успокоение, то надо отказаться от произвола в виде административных ссылок, надо также лишить губернаторов их особых полномочий в отношении печати. Но Столыпин был неумолим. В речи от 31 марта 1910 г. он напомнил об истинном положении в революционном подполье, имея в виду ленинские "эксы" в стране и о своей решимости покончить с ним: "Там, где с бомбами врываются в казначейства и в поезда, там, где под флагами социальной революции грабят мирных жителей, – там, конечно, правительство удерживает и удержит порядок, не обращая внимание на крики о реакции... После горечи перенесенных испытаний, – продолжал Столыпин, – Россия, естественно, не может не быть недовольной. Она недовольна не только правительством, но и Думой, недовольна и правыми партиями, и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия недовольна собою. Недовольство это пройдет, когда она выйдет из смутных очертаний..." Происходил кризис так же и в социалистических партиях – идеологический и организационный. Эсеровские лидеры после разоблачения Азефа были в полной растерянности. Меньшевики и большевики больше воевали между собой, чем с капиталистами и помещиками. Большинство меньшевиков решило ликвидировать старую партию заговорщического типа и преобразовать ее в легальную "Рабочую партию" западноевропейского типа, опирающуюся на легальные профсоюзы (Мартов, Дан, Аксельрод, Потресов, Мартынов). Их Ленин окрестил новым прозвищем: "ликвидаторы" (Плеханов к ним не присоединился и Ленин его почтительно называл "меньшевиком-партийцем"). Партии "ликвидаторов" Ленин налепил новый ярлык, назвав ее "Столыпинской рабочей партией"! Идеологический раскол в большевизме перешел в раскол организационный: у Ленина появилась в руководстве партии крайне левая группа, левее самого Ленина. Это группа "Вперед", в которой объединились те самые "ультиматисты" и "отзовисты", которые требовали отозвать из Думы большевистских депутатов, свернуть всю легальную работу партии, вести только подпольные революционные акции (лидеры группы Богданов, Луначарский, Бубнов, бывший депутат в Второй Думе Алексинский, историк Покровский и другие). Эта группа создала две партийные школы – одну в 1909 г. при помощи Горького на о. Капри, где Горький жил, другую – в Болонье (в 1910 г.). Ленина можно было дразнить, но обойти его и обойтись без него, нельзя было, пока носишь имя его политической фирмы: "большевизм". Ленин ответил открытием в 1911 г. еще более солидной партийной школы в Лонжюмо под Парижем со слушателями из России, среди которых был и такой видный большевик, как Орджоникидзе. Лекторами, кроме Ленина, были Н.А.Семашко, Д.Б.Рязанов, Ш.Ш.Рапопорт, И.Ф.Арманд, тот же Луначарский. Многие из ее слушателей помогли Ленину воссоздать в России развалившиеся было большевистские организации и созвать известную Пражскую конференцию, создать на ней новый ЦК, куда Ленин включил и двух плехановцев, но без ведома самого Плеханова.

В марте 1910 г. сменился председатель Третьей Думы – вместо ушедшего Хомякова был избран лидер октябристов А.И.Гучков, мало подходящий на такой пост. Человек крайне эмоциональный с повадками рыцаря (у него было несколько дуэлей) Гучков думал, что общаясь с царем как председатель Думы, он внушит царю свой идедл, именно, чтобы царь довольствовался титулом конституционного монарха. В этом заключался смысл его вступительной речи в Думе: "Я убежденный сторонник конституционно-монархического строя. Вне форм конституционной монархии я не могу мыслить мирное развитие современной России. Мы часто жалуемся на внешние препятствия, тормозящие нашу работу... Мы не должны закрывать на них глаза: с ними придется нам считаться, а, может быть, придется и сосчитаться". Последнее, явно угрожающее слово было произнесено по адресу царя и его премьера Столыпина. Обострились отношения как думского большинства, так и Столыпина с нерусскими народами. Началось с того, что в Государственный Совет был внесен проект, согласно которому должно было быть сокращено в нем представительство поляков из западного края и увеличено там за их счет русское представительство. Против такого предложения выступил даже бывший обер-прокурор Синода князь А.Д.Оболенский с очень любопытным мотивом: "Основное начало нашей государственности заключается в том, что в Российской монархии есть русский царь, перед которым все народы и все племена равны. Государь император выше партий, национальностей, групп и сословий. Он может спокойно сказать: "Мои поляки, мои армяне, мои евреи, мои финляндцы". (Иначе думал такой русский писатель как Андрей Белый: "Вы посмотрите, – писал он в "Весах" 1909 г., – на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь имена евреев, терроризирующих всякую попытку обогатить русский язык"). Столыпин, однако, в национальном вопросе высказался в пользу усиления принципа русского национализма, что было подтверждено принятием другого закона, согласно которому финский сейм лишался своих законодательных функций, за ним сохранялся только совещательный голос. Когда при обсуждении Западного проекта в Думе поляки обвинили Столыпина, что он мстит им, премьер ответил: "В политике нет мести, но есть последствия". Проект был принят. Зато другой проект Столыпина, одобренный Думой – распространить земство на Западный Край, но выборы производить по национальным куриям, что было опять таки направлено против большого влияния там поляков, – был отвергнут как раз исключительно и только правым Государственным Советом, чтобы ударить лично по Столыпину. Столыпин посчитал этот поступок "реакционным заговором" против него. 5 марта 1911 г. Столыпин доложил царю о своем решении подать в отставку. Царь, не желая отпустить Столыпина, спросил – при каких условиях он согласен остаться на посту? Столыпин предложил прервать сессии палат, с тем, чтобы во время их перерыва провести закон о Западном земстве в порядке ст. 87 Основных законов, а также выслать из столицы на некоторое время главных интриганов из Государственного Совета (Дурново, Трепова, князя Ширинского-Шихматова и других). Царь так и поступил. Но тогда взбунтовалась сама Дума, что одобренный ею проект приняли, нарушив Основные законы. Председатель Думы, горячий сторонник этого закона, немедленно подал в отставку. Царь поссорился с Государственным Советом, опорой монархии, сослав его лидеров, царь поссорился и с лояльной к нему Думой, что принял ее проект путем нового "государственного переворота". "Так играть законом нельзя" – таково было общее настроение в обеих палатах, по выражению одного историка. Один из сторонников Столыпина писал: "Столыпин решился взять рекорд глупости". Милюков издевательски спрашивал: "Как будут сконфужены заграничные газеты, когда узнают, что наших членов Верхней Палаты за выраженное ими мнение не только подвергают дисциплинарной ответственности, как чиновников, но и отечески карают как холопов". Прогрессист Львов кончил свою речь примером: "Когда Карамзина спросили об Аракчееве, он ответил: "священным именем Монарха играет временщик". Ораторы обвиняли Столыпина, почему он не подумал над тем, как это глупо распускать Думу на два дня, чтобы принять закон. Лидер правых Марков нашел, что сам вопрос глупый, ибо Думу можно распускать "и на час, и через час". Обвинение Столыпиным Государственного Совета в "реакционном заговоре" не нашло поддержки и в обществе. В апреле Столыпин должен был отвечать перед обеими палатами на запрос о происшедшем. На запрос в Государственном Совете он отвечал, что "чрезвычайные" обстоятельства потребовали применение ст. 87, добавив, что "Правительство не может признать, что Государственный Совет безошибочен и что в нем не может завязаться мертвый узел, который развязан может быть сверху. Хорош ли такой порядок я не знаю, но думаю, что он иногда политически необходим... Когда больной задыхается, ему необходимо вставить в горло трубочку". Государственный Совет признал ответ Столыпина неудовлетворительным. В ответе на запрос в Думе Столыпин иначе мотивировал свое поведение во время принятия закона, в надежде, что поскольку закон принят по думскому проекту, то Дума отнесется к нему с пониманием. Он сказал: "И как бы вы, господа, ни отнеслись к происшедшему, как бы придирчиво вы бы ни судили даже формы содеянного, я верю, я знаю, что многие из вас в глубине души признают, что 14 марта (дата принятия закона) случилось нечто, не нарушившее, а укрепившее права молодого русского представительства". Ответные речи думских ораторов были куда язвительнее, чем в благородном и высоко культурном Совете, состоявшем наполовину из назначенной царем бюрократической элиты в отставке (другая половина состояла из выборных от сословий и профессий). Наиболее яркую речь произнес лидер кадетов, сравнив Столыпина с незадачливым пастухом: "Когда такому пастуху говорят, смотри, стадо на овсе, он отвечает: – Это не наш овес, а соседский! Избавь нас Бог от таких пастухов... Председатель Совета министров еще может удержаться у власти, но это агония". И напомнил Столыпину его же слова: "В политике нет мести, но последствия есть. Эти последствия наступят, их не избегнуть". Увы, эти слова оказались трагипророческими, чего, конечно, не ожидал и сам оратор. 1 сентября 1911 г. на спектакле "Жизнь за царя" в Киевском городском театре, на котором присутствовал и царь, в антракте к Столыпину подошел молодой человек и в упор два раза выстрелил в него. 5 сентября Столыпин скончался. Столыпина похоронили в Киеве, согласно его завету: "Где меня убьют, пусть там меня и похоронят". Убийцей оказался эсер Дмитрий Богров. Трагедия Столыпина была трагедией самого царя, объяснимая несовершенством "Манифеста 17 октября". Манифест создал политическую структуру юридической аномалии. Провозглашенный этим актом правовой строй был логическим абсурдом, давшим конституцию при сохране самодержавия. Получилось "ни конституция, ни самодержавие", – вот в этом и подлинный источник трагедии.

Если консервативные и революционные силы, по разным мотивам и на разных уровнях, сумеют спровоцировать раскол на верхах государственной власти, то революция уже победила наполовину. Нечто подобное произошло за пять-шесть лет до февральской революции, когда события, связанные с именами эсера Богрова и Распутина, раскололи власть и общество. Истинная роль Богрова покрыта мраком неизвестности. Он был эсером, но он был и осведомителем полиции. Однако известен и другой факт: он сообщил одному из лидеров эсеров Е.Е.Лазареву, что хочет убить Столыпина, но условием ставит, чтобы партия эсеров после его казни официально объявила, что Столыпин убит Богровым по поручению эсеров. Такого обещания он не получил. На допросе Богров якобы признался, что мог бы легко убить и самого царя, когда царь накануне гулял по Купеческому саду, но этого не сделал, опасаясь еврейских погромов (его отец был богатым евреем, членом киевского дворянского клуба, сын Дмитрий кончил Петербургский университет, но записался в агенты охранки, по мнению некоторых историков, чтобы работать там в интересах революции). Накануне приезда царя в Киев Богров сообщил Киевской охранке, что против царя готовится покушение и что он знает в лицо террористов. Это, вероятно, послужило основанием тому, что начальник Киевской охранки полковник Кулябко вручил ему специальный пропуск в места, которые посетит царь, чтобы "охранять" того от террористов. Отсюда и пошла молва – Столыпина убила сама охранка руками собственного агента. Решающее значение имело не эта молва, а политические последствия убийства Столыпина: они раскололи верхи власти и подбодрили силы революции. Внесли они раскол и в Государственную Думу. Гучков прямо намекал, что Столыпина убила "банда" из правящего слоя. В речи от 15 октября 1911 г. Гучков сказал: "Для этой банды существуют только соображения личной карьеры и интересы личного благополучия... Это были крупные бандиты, но с подкладкой мелких мошенников... Власть в плену у своих слуг – и каких слуг!" Общественность вне Думы тоже была такого же мнения, она настолько не доверяла власти, что потребовала от нее допустить на казнь Богрова свидетелей со стороны, чтобы убедиться, что Богрова не подменили другим лицом.

События связанные с Распутиным, – это бомба замедленного действия, подложенная под самый фундамент дома Романовых. Этот мужик из Тобольской губернии вне сомнения был незаурядным проходимцем, если уж сам царь говорил о нем то, чего никогда не говорил о своих учителях, министрах и губернаторах: Распутин произвел на него "глубокое впечатление", а царица называла его "Божьим человеком". Впервые он появился в высших кругах Петербурга и во Дворце еще в 1906 г. И сразу продемонстрировал свою неподдельную "чистую веру", как выражался царь, и заодно свои "чудотворные силы", чем была покорена царица. Как известно, цесаревич Алексей Николаевич страдал наследственной болезнью – гемофилией (это болезнь крови, не способной к свертыванию при ранении). Лучшие светила медицинского мира не смогли помочь, а вот старец умел "заговорить" кровь и остановить ее. Надо понять царицу-мать, которая хотела спасти горячо любимого сына от этого страшного недуга. Однако русский шаман был человеком с двойным дном – он любил церковь, но еще больше любил кабак. Участились скандалы. Пошли интриги. Царь сослал его к себе на родину. Оттуда он совершил паломничество в Святые места в Иерусалим, и, очистившись там от грехов, вновь появился в Петербурге с претензией быть "советником" царя и царицы, оказывая, видимо, какое-то влияние на них в делах государственных, вплоть до смены министров, но по-прежнему не забывая и о попойках, куда его часто вовлекали сами интриганы. Отсюда Распутин вновь стал центральной фигурой в русской имперской политике. Все, кто был не доволен царицей и правительством, били по Распутину. Тот же Гучков заявлял с трибуны Третьей Думы: "Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство. Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия – в центре этой драмы – загадочная трагикомическая фигура, точно выходец из того света или пережиток темноты веков, странная фигура XX столетия. Какими путями этот человек достиг центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только, кто хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собою и смену направления, и смену лиц, падение одних, возвышения других?" Его ответ на этот вопрос был однозначен: Распутин! "Система гниет на корню", – эти тоже его слова, но уже по другому поводу.

Духовные гены, впитавшиеся в сознание человека с материнским молоком, оседают там надолго, а у фанатиков они вообще неистребимы. Последний русский царь был фанатиком многовекового убеждения: абсолютная власть русского царя, помазанника Божия, непоколебима. В этом духе его воспитали родители в детстве, в этом же духе его воспитал К.П.Победоносцев в юности. В ответ на убийство своего отца, великого реформатора Александра II, Александр III в Манифесте от 29 апреля 1881 г., косвенно критикуя реформы отца, сообщил народу, что никакого ослабления самодержавной власти не будет. Эту волю своего отца Николай II повторил в своей знаменитой речи перед земскими делегациями 17 января 1895 г.: "Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтами об участии представителей земств в делах внутреннего управления; пусть все знают..., что я буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель". Это и понятно. Через год его учитель К.Победоносцев издал "Московский сборник", который стал настольной книгой молодого царя. Основа основ государственного права в этом сборнике выражена в тезисе: парламентская демократия – "великая ложь нашего времени". В этом убеждении царь взошел на престол и в этом же убеждении он сошел в могилу. Подавлять восстания и наказывать террористов – это было его легитимным правом, но, подавляя экономические забастовки и стреляя в мирных и безоружных демонстрантов, он расшатывал собственный трон и убивал веру народа в мудрость самодержавной власти куда больше, чем это могли делать самые ярые его враги. Ни один разумный наблюдатель, будь он даже убежденным монархистом, не может ни понять, ни объяснить, почему царь решил повторить через семь лет кровавую расправу 9 января 1905 г. в далекой глуши Восточной Сибири – на золотых приисках русско-английского акционерного общества "Лензолото" на реке Лена, в двух тысячах верст от железной дороги. Там забастовали в конце февраля 1912 г. около шести тысяч рабочих. Они требовали 8-часового рабочего дня, повышения зарплаты, улучшения снабжения. Поводом для забастовки была продажа гнилого мяса. Когда в начале апреля был арестован весь стачечный комитет, рабочие устроили мирную демонстрацию с требованием освобождения арестованных. Жандармские войска открыли огонь по демонстрантам. Было убито 270 человек и ранено 250 человек. Среди солдат ни убитых, ни раненых не было, что доказывает, что стреляли в безоружных и мирных людей. На возмущенный запрос в Думе об этом расстреле как со стороны левых, так даже и со стороны крайне правых, министр внутренних дел царя Макаров выступил с ответом, которым обессмертил свое имя в русской истории: "Так было и так будет!" Расстрел мирной, безоружной демонстрации ленских шахтеров и вызывающее заявление министра, что он полон решимости продолжать практику таких расстрелов и дальше, оправдывая это тем, что "когда, потерявшая рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войско, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять", – вызвало в русском обществе всеобщее негодование. Нельзя было дать левым партиям лучшего горючего, как этот расстрел, чтобы они начали раздувать пожар новой революции по примеру революции 1905 года после петербургского расстрела. В ответ на Ленский расстрел по стране в апреле и первого мая пошла волна новых политических забастовок. Ленин утверждал, что Россия отныне вступает в фазу второй революции. В статье "Революционный подъем" он писал: "Грандиозная майская забастовка всероссийского пролетариата и связанные с ней уличные демонстрации, революционные прокламации и революционные речи перед толпами рабочих ясно показали, что Россия вступила в полосу революционного подъема". Если Ленин был оптимистом в видах на новую революцию, то умнейшие из представителей правящей бюрократии были полны пессимизма, размышляя о перспективах существующего режима. Причины такого пессимизма обосновал 29 января 1914 г. в своем выступлении в Государственном Совете барон Р.Р.Розен:

"Русский народ еще свято хранит культ царя и царской власти. Только в этом, как учит история, Россия всегда, в конце концов, находила свое спасение. Но разлад между правительством и обществом обостряется все более... Господа, я думаю, едва ли найдется в России мыслящий человек, который не чувствовал бы инстинктивно, что мы, выражаясь языком моряков, дрейфим, относимся ветром и течением к опасному берегу, о который наш государственный корабль рискует разбиться, если мы не решимся своевременно положить руль на борт и лечь на курс ясный и определенный".

"Опасный берег" в устах барона – это синоним той же ленинской второй революции. Если такая революция была отсрочена, то в силу общенациональной трагедии: Германия объявила 19 июля 1914 г. войну России.

Русское общество встретило войну с большим патриотическим подъемом. Повсюду начались многотысячные манифестации в знак единения народа с царем. Огромная масса народа двинулась на второй день войны 20 июля на площадь перед резиденцией царя, перед Зимним дворцом, а когда царь вышел на балкон, то все опустились на колени. Толпа кричала "ура", пела народный гимн, выкрикивались лозунги "Да здравствует русская армия!" Это было такое зрелище, какого царь не видел со времен русско-японской войны. Такой бурный и неподдельный патриотизм подданных еще более укрепил веру царя в свои собственные слова, которые он произнес перед высшим командным составом армии и флота: "Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятель не уйдет с земли нашей". Поэты предсказывали триумфальный марш русских солдат на Берлин. Федор Сологуб писал: "Прежде чем весна откроется – лоно влажное долин, будет нашими взят заносчивый Берлин". Игорь Северянин выражался еще более энергично: "Германия, не забывайся. Ах, не тебя ли строил Бисмарк – но это тяжкое величье – солдату русскому на высморк".

Но загадочна и непостижима Русь, изменчив ее характер, буйны ее страсти. Она одинаково не переносит ни триумфа победы, ни тяжести поражения! Все это сказалось в русской армии, когда война приняла неблагоприятный оборот. Всем известно, что русский человек – выдающийся солдат: при наступлении он не признает никаких препятствий, но в отступлении он не знает, когда остановиться. В последнем случае ни тюрьма, ни смертная казнь, как наказание, ему не страшны. Когда обозначились первые серьезные поражения на фронте, русская армия оказалась весьма восприимчивой к антивоенной и революционной пропаганде. Вчерашний пламенный патриот, энтузиаст "культа царя" и верующий христианин легко бросается в другую крайность – поносить и Бога и царя: "Тюрьмы и церкви сравняем с землей" – поется в одной революционной песне большевизированной толпы эпохи революции.

Первоначальные успехи русской армии: занятие Галиции, Буковины и части Восточной Пруссии – оказались кратковременными. Контрнаступление врага понудило оставить не только все завоеванное, но отдать также Варшаву, Брест. Немцы и австрийцы вторглись и на русскую территорию. Чтобы остановить врага и выправить общее положение на фронте в августе 1915 г., сам царь стал Верховным Главнокомандующим, освободив от этой должности своего дядю великого князя Николая Николаевича. Катастрофическое положение на фронте вскрывает записка военно-морской комиссии IV Государственной Думы, поданной на имя царя. В ней говорилось:

"Мы узнали, что доблестная наша армия, истекая кровью и потеряв уже свыше четырех миллионов убитыми, раненными и пленными, не только отступает, но, может быть, будет, еще отступать... Со стесненным сердцем узнали мы, Государь, о том, что свыше 1.200.000 русских воинов находится в плену у врага". Автор – монархист, приводя эти цифры, комментирует: "Данные эти не были преувеличены. В действительности, общие потери русской армии к моменту принятия командования Государем, превышали четыре миллиона воинов. Число пленных на самом деле достигло 1.600.000 человек. За четыре месяца отступления армия теряла убитыми и раненными около 300.000, а пленными до 200.000 человек в месяц" (Ольденбург, стр.561). Говорят, что у победы много отцов, а поражение – круглая сирота. Так было и здесь. Начали искать не столько виновников поражения, сколько "козлов отпущения". Верноподаннейших русских немцев начали в измене, евреев – обвинять в подстрекательстве к революции, военного министра генерала Сухомлинова открыто называли в Думе "злодеем" и "изменником" за недостатки боеприпасов для фронта. (Сухомлинов: "Я, может быть, дурак, но я не изменник"). Его арестовали. (Черчилль о Сухомлинове писал в своей книге о войне: "Пять лет он трудился над улучшением русской армии... Бесспорно, он был козлом отпущения"), а жандармского полковника Мясоедова, которому он поручил надзор за офицерами, обвинили в прямом шпионаже в пользу Германии и расстреляли, хотя потом выяснилось, что он не был виноват. Даже дошли до того, что стали подозревать самого царя, его супругу, что находясь под влиянием проходимца Григория Распутина, якобы готовят сепаратный мир с Германией. Министерская чехарда (за время войны правительство менялось семь раз) давала повод утверждать, что министров меняет не царь, а Распутин.

Петроград (Петербург в начале войны быстро переименовали, чтобы заменить в нем немецкий корень "бург", хотя есть историки, которые утверждают, что "бург" был взят Петром у голландцев) жил не внешней войной, а войной внутри страны: интригами, слухами, провокациями, разоблачениями наверху, которые создавали благодарную почву для анархии внизу. Даже октябрист Гучков, в лояльности которого к царю в рамках "Манифеста 17 октября" не может быть никакого сомнения, критиковал кабинет Штюрмера за бездеятельность, и самого Штюрмера за возможное предательство из-за немецкого происхождения. Он утверждал в письме к начальнику Штаба Ставки Верховного Главнокомандования генералу М.В.Алексееву: "Власть гниет на корню... Ведь нельзя же ожидать исправных путей сообщения в заведовании г. Трепова, хорошей работы нашей промышленности на попечении князя Шаховского, процветания нашего сельского хозяйства и правильной постановки продовольственного дела в руках графа Бобринского... Ведь эта власть возглавляется г. Штюрмером, у которого (и в армии и в народе) прочная репутация, если не готового уже предателя, то готового предать". Кадет профессор П.Н.Милюков был согласен с Гучковым: "Надо сосредоточить напор на Штюрмере", вся вина которого в том, что у него немецкая фамилия, и поэтому он не может не желать сепаратного мира с Германией, да еще он ставленник Распутина, который еще в начале войны писал царю из родной Сибири: царь должен немедленно заключить мир, иначе погибнет царь и вся его династия. В избранной в 1912 г. Четвертой Думе преобладали правоцентристские партии. Вот ее состав: всех депутатов 442, националисты и умеренно-правые – 120, октябристы – 98, правые – 65, кадеты – 59, прогрессисты – 48, нерусские группы – польско-литовско-белорусская группа, польское коло, мусульмане – 21, с.-д. – 13 (7 меньшевиков и 6 большевиков, среди которых был и провокатор Малиновский). Обе социал-демократические фракции в Думе – "семерка" и "шестерка" – голосовали против военных кредитов. Большевистская фракция из-за манифеста Ленина за поражение России в войне, была сослана в Сибирь. Из социалистов остались в Думе меньшевики во главе с Чхеидзе и "трудовики", которых возглавил А.Ф.Керенский. Под влиянием военных поражений началось явное полевение не только октябристов и кадетов, но и части националистов. Летом 1915 г. возникла идея создания "Прогрессивного блока". В "блок" вошли восемь фракций, главные из них – левые октябристы, прогрессисты, кадеты. Всего 300 депутатов из 442. Программа "блока" вкратце: "война до победного конца", для чего необходимо "единение между властью и обществом". Отсюда главное требование "блока": создание "правительства общественного доверия", ответственного перед Думой, а не перед царем. К такому разумному требованию царь был глух и нем, хотя он и говорил, что будут какие-то реформы, но только после победы над противником. Теперь ясно, что царь поступил бы разумно как в интересах ведения войны, так и ради сохранения своего трона, да и самой династии, если бы он, пользуясь предложением "блока" (который ничего другого не хотел, как превратить Думу в парламент английского типа), уступил "блоку" и возложил ответственность за ведение войны целиком на Думу.

На открытии очередной сессии Думы 9 февраля 1916 г. царь обратился к депутатам Думы с приветственной речью, которая вселяла надежду о том, что царь пойдет навстречу требованиям "Прогрессивного блока". Под впечатлением этого председатель Думы М.В.Родзянко даже обратился лично к царю, сказав: "Ваше Величество, воспользуйтесь этим светлым моментом и объявите здесь же, что даете ответственное министерство". На что царь ответил уклончиво: "Об этом я еще подумаю". Царь трагически долго думал и не до чего спасительного не додумался, а что касается Думы, то в народе говорили: "Дума думать не успела, революция приспела!" Общее положение в настроениях различных социальных групп общества к концу 1916 г. монархист историк С.Ольденбург рисует так:

"Осенью 1916 г. в России царила смутная тревога... решающей чертой положения была усталость от воины, стихийно родившаяся в широких массах. Страх перед голодом, скорбь по огромным потерям, безнадежное ощущение "войне не видно конца", все это создавало у людей, далеких от всякой политики, растущее раздражение против власти, которая эту войну вела. В рабочей среде, в кругах полуинтеллигенции, где социалистические течения были сильны еще до войны, их влияние чрезвычайно возросло; в столичных заводах получила преобладание партия социал-демократов-большевиков. Армия, в которой уже почти не оставалось старых кадров, держалась не традицией, а тенью традиции... Общество, вплоть до высших слоев, с самоубийственным рвением работало над разрушением веры в Царскую власть... Та среда, которая всегда была политически наиболее активной, была охвачена страстным желанием добиться перемены строя... Общей очередной задачей была смена власти..."

Движение за смену царя возглавил сам правый лидер октябристов Гучков. В своих показаниях в Верховной следственной Комиссии Временного правительства от 3 августа 1917 г. Гучков заявил:

"К вопросу об отречении Государя я стал ближе не только в дни переворота, но задолго до этого... Я и мои друзья искали выхода из положения... Выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя Верховной власти. На Государе и Государыне и тех, кто неразрывно с ними был связан, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойство их характеров не давало никакой надежды ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня было ясно, что Государь должен покинуть престол".

Когда в ноябре 1916 г. открылось заседание Четвертой Думы, представители социалистических партий – А.Ф.Керенский и Н.С.Чхеидзе, как и представители "блока" Б.В.Шидловский и Г.Ш. Милюков – подвергли деятельность правительства и его премьера Штюрмера критике небывалой до сих пор остроты. Милюков даже считал, что свержение правительства равнозначно победе в войне. Речь он кончил словами: "Именно во время войны и во имя войны мы боремся с правительством... Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством... Но все частные причины сводятся к одной общей: к неспособности данного состава правительства. Это наше главное зло, победа над которым равносильна выигрышу всей кампании...". Зло воплощает в себе, по Милюкову, тот же склонный к измене немец Штюрмер в союзе с самой царицей, тоже немкой, Александрой Федоровной. Милюков приводил многочисленные цитаты из немецкой прессы, в которых не было никаких фактов "измены", кроме сплетен, общих мест, голословных утверждений, что вокруг царицы, якобы образовалась группа "сепаратного мира" или что "панславянское" правительство возглавляет опять таки немец Штюрмер. В.Л.Бурцев заметил, что "речь Милюкова историческая, но вся она построена на лжи". Царица нашла нужным зафиксировать в "Дневнике" свое отношение к речи Милюкова о Штюрмере: "Бедный старик, как подло о нем и с ним говорят... Так как он играет роль красной тряпки в этом сумасшедшем доме, лучше ему на время исчезнуть". 11 ноября газеты сообщили, что Б.В .Штюрмер уволен с поста премьера. На его место был назначен А.Ф.Трепов. 19 ноября Трепов выступил со своей правительственной декларацией перед Думой, в которой он выразил желание сотрудничать с ней. Однако, ораторы почти всех фракций встретили декларацию нового премьера с глубоким недоверием. От имени эсеров Керенский выразил недоверие не только правительству, но и самой Думе: "Мы остаемся на посту верными служителями народа и говорим: страна гибнет и в Думе больше нет спасения". Это повторил от меньшевиков Чхеидзе: "Народ, которого здесь не видно, имеет свое мнение о происходящих событиях. Я предостерегаю вас, что это мнение не только против власти, но и против вас", – сказал он обращаясь к самой Думе. Представители "блока" также резко критиковали Трепова, как и его предшественника: "Тот же Штюрмер, но только более ласковый", – сказал один из его ораторов о Трепове. Отличился и Пуришкевич, на этот раз уже против правительства и даже косвенно против царя, сделав темой своего выступления Распутина. Он требовал от министров "отправиться в Ставку, пасть к ногам царя и умолять его избавить Россию от Распутина". Действительно, как бы в согласии с Пуришкевичем, 22 ноября Дума потребовала, чтобы страна была избавлена от "влияния темных сил", то есть от Распутина и его покровителей, и возобновила свое старое требование: государством должен править кабинет, опирающийся на думское большинство и пользующийся доверием общества. В этих условиях, когда наверху власти обозначился явный политический кризис под влиянием военных поражений и разгула "темных сил", когда царь не может выиграть войну, и народ не хочет воевать, когда все политические партии России отвергают "сепаратный мир" – правые партии и "блок", чтобы получить Константинополь и проливы, левые социалистические партии от эсеров и меньшевиков до большевиков, чтобы конец войны не задушил нарастающую революционную ситуацию, – вот в этих условиях германская дипломатия сделала умнейший шахматный ход: 29 ноября германский канцлер на заседании Рейхстага заявил, что Германия готова начать переговоры о мире. Это был последний шанс царя спасти свой трон и страну от революции. Он им не воспользовался. "Верность" союзникам сделалась догмой, лозунг "война до победного конца" – верой. Свою единственную опору – армию, которая решительно не верила в собственную победу, царь в приказе 12 декабря 1916 г. наставлял, что для России не наступило время для заключения мира, ибо "враг еще не изгнан из захваченных им областей", Россия еще не достигла поставленных ею задач – "обладанием Царьградом и проливами", "будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе".

Погромная речь Пуришкевича против Распутина оказалась не простой угрозой – 17 декабря 1916 г. князь Ф.Ф.Юсупов при ближайшем участии Пуришкевича и при моральном участии некоторых великих князей убил Распутина, чтобы спасти династию. Кризис верховной власти принял зловещие очертания. Выстрел прозвучал, исторически и символически, как выстрел в сердце самой династии. Наступающий новый 1917 год угрожал быть последним годом ее трехсотлетнего существования. Поставленный в известность царицей об исчезновении Распутина, царь 19 декабря вернулся из могилевской ставки в столицу. Непосредственные участники убийства были взяты под домашний арест, а моральных участников – четырех великих князей – выслали из Петрограда. Премьера Трепова царь уволил со всеми министрами, кроме преданного ему, но ненавистного Думе Протопопова. Царь назначил премьером последнего правительства старика князя Н.Д.Голицына, единственным достоинством которого считали его абсолютную веру в царя. Такими же были и новые министры. Страна и Дума левели, а царь и правительство правели. Никакой концепции или политической программы, как выйти из последнего рокового кризиса, ни у царя, ни у нового правительства, разумеется, не было.

В последние дни декабря 1916 г. послы союзников – французский посол Палеолог и английский посол Бьюкенен, по поручению своих правительств, решили, в интересах успешного ведения войны, повлиять на царя в сторону принятия программы "Прогрессивного блока". Царь холодно отчитал послов за непрошенные советы. История, как и мемуары послов, сохранили нам результаты их аудиенции у царя. Первым посетил царя 25 декабря французский посол, но когда он начал говорить о тяжелых внутренних делах России, о брожении "лучших умов" в столице, то царь резко прервал его вопросом; "А что делается с вашим приятелем Фердинандом Болгарским?", – не суй, мол, свой нос в русские дела. Через пять дней, 30 декабря, английский посол, в надежде на лучший прием, попросил царя разрешить ему изложить свой взгляд по вопросу, как выиграть войну. Посол изложил царю программу "блока" насчет необходимости создать правительство "доверия народа", чтобы заодно парализовать и "германские интриги", на что царь ответил вопросом: "А не так ли обстоит дело, что моему народу следовало бы заслужить мое доверие?" – и не дав послу досказать, царь встал со словами: "До свидания, господин посол!". Английский джентльмен несолоно хлебавши смылся восвояси. Отвергнув спасительный совет союзников и их трезвых наблюдателей, царь сделал еще один шаг навстречу катастрофе: союзников он толкнул в лагерь заговорщиков из "Прогрессивного блока". Вот это было победой не мнимой, а действительной "немецкой партии" – победой стратегии Парвуса!

Дума возобновила свою сессию 14 февраля 1917 г. Представители "блока" повторили еще и еще раз: только ответственное перед Думой министерство может спасти Россию от революции. Керенский от имени социалистических партий, обращаясь к Думе, сказал в речи от 15 февраля 1917 г.: – "Величайшая ошибка – искать всюду и везде изменников, немецких агентов... У вас есть более сильный враг, чем немецкое влияние – это царская власть". Обращаясь специально к "блоку", Керенский заметил: "Если, господа, у вас нет воли к действиям, тогда не нужно говорить слишком ответственных и слишком тяжких слов. Вы, ставя диагноз болезни страны, считаете, что ваше дело исполнено... Вас, господа, объединяют идеи империалистических захватов, вы – одинаково с властью – мегаломания". Керенский несколько завуалировано пророчил, что если "блок" не перейдет от слов к делу, то это сделает сам народ. В эти дни, за десять дней до февральской революции, пророком мог быть каждый, но, увы, не сам царь. После "всеподданнейшего доклада" царю от 10 февраля 1917 г. Родзянко сказал ему: "Я Вас предупреждаю, что не пройдет и трех недель, как вспыхнет революция, которая Вас сметет". Царь: "Откуда Вы это берете? Бог даст..." Родзянко: "Бог ничего не даст. Будет революция". Что произошло дальше, летописцы и наблюдатели событий рисуют следующим образом; "Царь уехал в Ставку 22 февраля. Ничто, казалось, не предвещало грозы. Правда, на заводах происходило брожение... В хвостах у лавок толпа проявляла озлобленное настроение, но в этом не было ничего особенного... В Думе тянулись прения по продовольственному вопросу. Скобелев и Керенский грозили грядущей революцией... Газеты, придавленные военной цензурой, были пусты... Стояли сильные морозы... На фронте было затишье. И правительство и оппозиция знали, что спокойствие это ничего общего не имеет с благополучием. Тишина всех обманывала... В четверг 23 февраля с утра в Петрограде началась забастовка на заводах. И сразу приняла форму уличных народных волнений, вследствие того, что у лавок не хватало хлеба... К 25 февраля забастовка стала всеобщей... В толпе появились красные флаги, слышались крики: "Долой войну! Дайте хлеба! Долой самодержавие". Рабочие пели революционную марсельезу... На Обуховском заводе рабочие вышли на улицу с лозунгами: "Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика"... Власть повторила роковую ошибку всех властей предреволюционного времени. Она не уловила момента, когда народное движение переходит в революцию, восстание... От войск не требовали стрельбы по толпе и войска не расположены были стрелять... Создалось прочное убеждение в народе, что войска с ними, и что стрелять они ни в каком случае не будут, что полиции они не союзники, а враги... 25 февраля полицейский пристав Крылов во главе отряда донских казаков ворвался в толпу и, вырвав уже красный флаг, хотел было повернуть назад, но толпа зарубила его насмерть собственной шашкой. Казаки его не поддержали"... (Д.С.Заславский и Вл.А.Канторович "Хроника февральской революции", Петроград, 1924 г.). Так началась февральская революция.

По требованию думского большинства кабинет Голицына потребовал у министра внутренних дел Протопопова, чтобы он вышел в отставку, на что тот выдвинул контртребование: распустить Думу. Тем временем получили от царя телеграмму: "Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки". Телеграмма не произвела впечатление даже на Протопопова и командующего войсками округа генерала Хабалова. Когда на улицах началась стрельба, председатель Думы Родзянко телеграфировал царю:

"Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца". Весь день Родзянко тщетно пытался найти в правительстве влиятельных лиц, еще трезво мыслящих, но таких не оказалось. Вернувшись поздно вечером домой, Родзянко нашел на своем рабочем столе следующий ответ царя: "Повелеваем: занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26 февраля сего года и возобновить не позднее апреля 1917 г. Николай II.

Керенский потребовал немедленно собрать Думу, чтобы взять власть на себя, но ни октябристы, ни кадеты, ни "блок" в целом на это не согласились. Перешедший на сторону "блока", Шульгин не разделял оптимизм Родзянко, что "правительство народного доверия" остановит начавшуюся революцию. Говоря о настроениях в "блоке", он писал впоследствии: "Я чувствовал их, моих товарищей по "блоку". Мы были рождены, чтобы под крылышком власти хвалить или порицать. Мы способны были в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи... но под условием, чтобы Императорский караул охранял нас. Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала, – у нас кружилась голова и немело сердце".

Однако председатель Думы, один из лидеров "блока" – Родзянко все еще надеялся на чудо спасения "Императорским караулом", поэтому он послал вторую телеграмму царю, еще более отчаянную, чем первая: "Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра будет поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии". Это было 27 февраля. В тот же день был создан и Петроградский Совет рабочих депутатов во главе с председателем Чхеидзе и вице-председателем Керенским.

28 февраля 1917 г. революция в Петрограде победила. Воинские части – наземные и морские – подчинялись только указаниям, исходящим от Временного думского комитета, организованного в ответ на роспуск Думы для сношений с властью. Поскольку никакой власти в столице не было, то сам Думский комитет, вопреки своей воле, стал номинальной властью, тогда как Совет рабочих сделался – фактической властью. Думскому комитету и Петроградскому Совету власть навязали сам народ и гарнизон столицы, которые не признавали иных распоряжений, кроме Думского комитета и Петроградского Совета. Царь собирался поступить с мятежниками в Петрограде так, как он обычно действовал в подобной ситуации. Он послал генерала Иванова с отрядом отборных частей из георгиевских кавалеров на Петроград с приказом навести там порядок, но его не пропустили восставшие железнодорожники даже на подступы к столице. Телеграфные и телефонные связи тоже допускались только по разрешению Думского комитета и Петроградского Совета. Царь хотел добраться к семье, ближе к столице, но его поезду тоже не дали хода дальше Пскова. Запрошенные начальником штаба Ставки Алексеевым командующие на фронтах генералы советовали царю отречься от престола в пользу сына.

2 марта царь занес в свой дневник известные слова: "Кругом измена, трусость и обман". Все-таки нашлись два генерала, которые ему не изменили, и то не русские патриоты, а подозрительные "нацмены": генерал Келлер и генерал Хан Нахчиванский. 2 марта к царю в Псков прибыли Гучков и Шульгин от имени Думского комитета, чтобы уговорить царя отречься от престола в пользу сына, но уговаривать царя не пришлось. К их удивлению царь отрекся от престола за себя и за сына в пользу великого князя Михаила Александровича, который отказался принять престол. До отречения царь подписал три важных назначения: князь Львов из "прогрессистов" был назначен премьером, великий князь Николай Николаевич Верховным главнокомандующим, генерал Корнилов командующим Петроградским военным округом.

Отречение царя запоздало буквально на пару дней, чтобы оно могло спасти династию. В больших политических битвах только тот лидер имеет шансы на выигрыш, кто, образно выражаясь, умеет прислушиваться к звону исторических часов: 27 февраля был последний звонок к отходу поезда второй русской революции, когда еще можно было бы посадить в его "салон-вагон" царского наследника. Но через два дня уже было поздно: поезд великой русской революции похлеще гоголевской тройки мчался в бездонную пропасть на бешенной скорости. "Но где был царизм?" – спрашивал Н.Суханов и сам же отвечал: "Его не было. Он развалился одним духом. Строился три века, а сгинул в три дня". Трагедия русского царя, кроме всех других причин, исследованных историками, вытекала также из отсутствия у царя таких личных качеств, которые даются не воспитанием и образованием, а природой: царь был лишен инстинкта самосохранения и интуиции предвидения. Зато природа щедро наделила его другими качествами, благородными в человеческом общежитии, но не высоко котирующимися на большой политической бирже: искренностью, честностью, прямотой, верностью долгу и верой в Божью волю. Что касается слабохарактерности последнего русского царя, то это, по всей вероятности, укоренившаяся историческая легенда о нем, человеке, который органически не был способен на компромиссы с собственной совестью даже для спасения трона. Когда он отрекся от трона за себя и сына, он мог бы искать убежище вне России, хотя бы в Англии, где на троне сидел его кузен, но он туда не очень стремился, да и английское правительство мало было озабоченно его судьбой. Все царство Николая II было царством "упущенных возможностей". Самое большое упущение царя, приведшее его к гибели и гибели исторической России, – было то, что он не повиновался воле думского большинства и не открыл России путь к парламентской монархии. Самая же его роковая ошибка – это то, что он не угадал в Ленине и его большевизме могильщика национальной России. Даже будучи в плену у советского правительства, он не понимал с кем имеет дело. Об этом свидетельствует одна его поразительная запись в "Дневнике", когда он во время тупика брест-литовских переговоров, высказывает мысль, что советское правительство вынуждено будет теперь уйти от власти и вернуть ему трон. Видно, царь никогда не читал ни Ленина, ни о Ленине.

Глава VII

ПАРВУС – ИНТЕНДАНТ АРМИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Любители пофилософствовать на исторические темы часто задают вопросы: "был ли Октябрь неизбежен?"; "был ли Ленин неизбежен?"; "был ли сам Сталин неизбежен?" Ответ надо искать во многих "если". Только исторические невежды или партийные догматики могут отрицать следующий тезис: если бы Временное правительство вышло из войны, немедленно созвало Учредительное собрание, конфисковало помещичью землю в пользу крестьян, сопровождая все это социальными реформами в пользу рабочих, октябрьский переворот 1917 г. просто не состоялся бы, пусть его возглавил не один, а сотни гениев типа Ленина. А вот Сталин был неизбежен, раз Ленин стал у власти. Кто утверждает обратное, хочет отвести от Ленина его политическую и идеологическую ответственность за сталинские злодеяния. Однако, проблема "был ли Ленин неизбежен" более основательно связана также и с "материальным базисом" Ленина, чем это кажется на первый взгляд. Даже при всех стратегических просчетах и тактических упущениях Временного правительства Ленин не имел никаких шансов захватить власть, если бы он не находился в негласном союзе с таким изобретательным в финансовых делах интендантом своей будущей армии Октябрьского переворота, как Парвус, который был умом с кайзером, но сердцем с Лениным. Расчеты Парвуса ясны: при материальной помощи кайзера убрать сначала царя, а потом Керенского, поставив во главе России Ленина, а при его политической помощи убрать кайзера и его союзников, чтобы проложить путь к мировой социалистической революции. Первая цель была достигнута и без Ленина, но чтобы достигнуть второй – нужен был Ленин.

Ленин хотел немедленно вернуться в Россию, перебирая разные варианты – законные и незаконные. Законный вариант – поехать через страны союзников России – через Францию и Англию, а там – морем. Однако, пока Милюков оставался министром иностранных дел, такой вариант отпадал (он охотно пускал эмигрантов "оборонцев", как Плеханов, но не пускал "пораженцев" – интернационалистов, как Ленин, Мартов, Троцкий). Оставался вариант "предательский", но реальный – вернуться в Россию через Германию и Швецию. Ленин остановился на этом варианте. Организовать такую поездку должны были три человека: швейцарский левый социалист Платтен, уполномоченный Ленина в Стокгольме Ганецкий и, стоящий за ним, его шеф Парвус. По поручению Ленина Ганецкий начал переговоры с Парвусом. Германия согласилась на пропуск через Германию только двух лиц – Ленина и Зиновьева. Чтобы практически организовать поездку, в Швейцарию был послан от Парвуса агент немцев Георг Скларц, который и прибыл в Цюрих. Ленин отверг план переброски в Россию только двух, да еще одних большевиков. Ленин, великолепно понимая, какие могут быть политические последствия поездки только одних лидеров большевистской партии, предложил организовать поездку лидеров всех социалистических групп русской эмиграции в Швейцарии – от большевиков до меньшевиков и эсеров включительно. Ленин поручил Зиновьеву отправить Ганецкому телеграмму следующего содержания: "Письмо отправлено. Дядя(то-есть Ленин) хочет знать более подробно. Официальный приезд только нескольких лиц – неприемлемо" ("Ленинский сборник" №13). Агент Парвуса Георг Скларц испортил дело еще и тем, что приняв Ленина и Зиновьева за нищих эмигрантов, предложил им великодушно оплатить их проезд через Германию. Ленин тут же выставил эмиссара Парвуса. Парвус понял свою ошибку и, осудив оплошность своего посланца, направился в Берлин, чтобы обсудить ситуацию со своими шефами и заодно связаться с лидерами Германской социал-демократии, по прежнему скрывая от них свои связи с немецким правительством. Один из виднейших лидеров Германской социал-демократии Филипп Шейдеман в своих мемуарах жаловался, что Парвус свою конспирацию с немецким правительством и Лениным тщательно скрывал от лидеров собственной партии, стоящей на позиции защиты Германии против России. Он писал: "Я впоследствии узнал, что поездка Ленина и его друзей через Германию в Россию была организована доктором Гельфандом-Парвусом, который об этом информировал только нескольких лиц. Нам об этом ни слова не сказал". Земан и Шарлау пишут, что социал-демократические лидеры Германии, не зная всего этого, все таки "снабдили Парвуса письмом, в котором уполномочили его вести переговоры с русскими изгнанниками, то есть с Лениным и другими, официально от имени ЦК Германской социал-демократии". Когда Ленин благополучно прибыл в Стокгольм, Парвус, пользуясь этим письмом от германского ЦК, хотел лично встретиться с Лениным, но Ленин умно и предусмотрительно отказался от такой встречи, что не было, конечно, отказом от связей с "фирмой" Парвуса через других подставных лиц из большевиков, в первую очередь через "тройку" – Карла Радека, Воровского и Ганецкого. Эта "тройка" была объявлена Лениным "Заграничным бюро ЦК РСДРП" с местом пребывания в Стокгольме. Состоялась поистине историческая встреча 13 апреля 1917 г. между Парвусом и уполномоченным Ленина – Карлом Радеком, приехавшим в Стокгольм вместе с Лениным. Радек был поставлен Лениным во главе названного "Заграничного бюро ЦК". Радек, как австрийский подданный и социал-демократ, был вхож во все социалистические двери Европы. Встреча была продолжительная, но абсолютным секретом остался предмет встречи. Как иронизируют авторы "Купца революции", маловероятно, чтобы Парвус и Радек тратили свое время на обсуждение марксистской теории. Через пять дней, 18 апреля Парвус встретился с германским министром иностранных дел Циммерманом. Темой этой встречи мог быть только русский вопрос, ибо еще за десять дней до встречи Парвуса - Радека, а именно 3 апреля, немецкое правительство, по представлению того же Циммермана, ассигновало на революционную пропаганду в России пять миллионов марок, львиную долю которых Парвус хотел направить в большевистскую кассу. Названные авторы, утверждают: "Нет никакого сомнения, что Парвус доказывал Циммерману необходимость поддержки большевистской печати. Большевикам нужны деньги для расширения пропаганды мира в русском тылу, а также среди солдат на фронте". Что большая часть этих миллионов пошла на большевистскую печать показывают объективные факты. До приезда Ленина ЦК большевиков издавал ограниченным тиражом только одну "Правду", но с мая месяца начали регулярно выходить следующие большевистские газеты: "Социал-демократ" Московского комитета, "Солдатская правда", Кронштадтский "Голос правды", "Волна" Гельсингфорсского комитета, "Рабочий" Казанского комитета, "Уральская правда" Уральского областного комитета, "Звезда" Екатеринославского комитета, "Сибирская правда" Красноярского комитета, "Приволжская правда" Самарского комитета, "Юрьевская правда" Юрьевского комитета, "Голос" Киевского комитета, "Социал-демократ" Саратовского комитета, "Наша заря" Ростовско-Нахичеванского комитета, "Пролетарии" Харьковского комитета, "Кийр" на эстонском языке Северо-Балтайского комитета, "Тиеса" на литовском языке, "Спартак" – еженедельник областного бюро Московского комитета, "Зерно правды" – большевистский профсоюзный орган. Кроме того, ЦК большевиков купил за 260 тыс. рублей типографию и издательство "Прибой". Ленинской ориентации держалась и пронемецкая "Новая жизнь" Максима Горького, на которую Максим Горький деньги получал от названного выше лидера социал-демократической партии Шейдемана через Ганецкого. Всего ЦК большевиков издавал 41 газету. Большевистские газеты начали выходить также на грузинском, армянском, татарском, азербайджанском, польском, латышском языках. Чтобы выходила такая масса газет одной свободы слова было недостаточно, нужны были еще большие деньги.

Как развивались дела с финансированием большевистской пропаганды через "Заграничное бюро ЦК" авторы "Купца революции" рассказывают сухо и деловито:

"В Стокгольме Парвус большую часть своего времени проводил с лидерами Заграничной делегации ЦК большевистской партии. Похоже было, что он сам, как будто один из них. Это было единственное заграничное представительство ЦК, который в то время уже находился в Петрограде. Заграничная делегация (речь идет о "Заграничном бюро ЦК" – А.А.) так же была и пропагандным бюро, которое издавало два большевистских органа на немецком языке – "Вестник русской революции" и "Корреспонденции Правды". Заведовали этими изданиями Ганецкий, Радек и Вацлав Боровский. Из них Радек был доминирующим. Кроме Парвуса Радек был связан с Гольдбергом, агентом депутата Германского Рейхстага Эрцбергера, а так же с Карлом Моором, швейцарским социалистом, который одновременно работал на Швейцарию, Австрию и Германию. Через этих людей Радек давал знать германскому правительству, что победа большевиков над Временным правительством вопрос только времени".

Авторы докопались и до материальных и дипломатических каналов, через которые шло финансирование большевистской революции. "Заграничная делегация ЦК" пользовалась услугами германского дипломатического аппарата в Скандинавии, а также каналами и связями с Петроградом через ту действительную торговую фирму, которую организовал в Копенгагене Парвус, сделав ее директором Ганецкого. О работе этой фирмы авторы пишут:

"Несомненно, что Парвус и Ганецкий могли и действительно вели с помощью Германии экспортную торговлю через Скандинавию с Россией. Этот экспорт германских товаров в Россию шел регулярно и в значительных количествах через фирму Парвуса-Ганецкого следующим образом: Парвус получал из Германии некоторые товары, такие как хирургические инструменты, медикаменты и химические продукты, в которых Россия очень нуждалась, а потом Ганецкий, как русский представитель, отправлял их в Россию. Но за эти товары они Германии ничего не платили, все полученные деньги от продажи германских товаров с первого же дня революции в России, были использованы, главным образом, для финансирования ленинской пропаганды в России". Первыми русскими журналистами, которые выступили со статьями о связях ЦК большевиков с немецкими агентами были Г.Алексинский и знаменитый разоблачитель Азефа – Бурцев. Никто из социалистов во Временном правительстве и Совете не был заинтересован в разоблачении немецко-большевистских связей, ибо это угрожало разоблачениями еще большего круга "социалистов-интернационалистов". Однако, когда из открытых выступлений Алексинского, Бурцева, политкаторжанина Панкратова страна узнала об этих обвинениях, правительство и Совет вынуждены были реагировать, хотя и только после восстания большевиков 3-4 июля 1917 г.. Тогда впервые официальные власти отважились обвинить большевистских лидеров в измене. Прежде чем привести официальные немецкие документы, остановимся на документах Временного правительства. 5 июля газета 'Живое слово" опубликовала письмо Алексинского и Панкратова (эсер, просидел 14 лет в Петропавловской крепости), в котором сообщалось, что по данным министерства юстиции и военной разведки, Ленин и его ЦК сотрудничают с немцами. Там говорилось:

"Ленину поручено всеми силами подорвать доверие русского народа к Временному правительству. Деньги на агитацию получаются через некого Свенсона, служащего в Стокгольме при германском посольстве... Согласно только что поступившим сведениям, доверенными лицами являются в Стокгольме большевик Яков Фюрстенберг под фамилией Ганецкий и Парвус (доктор Гельфанд), а в Петрограде большевик присяжный поверенный М.Ю.Козловский, родственница Ганецкого Суменсон, занимающаяся совместно с Ганецким спекуляцией и др. Козловский является главным получателем немецких денег, переводимых из Берлина через Дисконто-Гезельшафт на Стокгольм (Ниа-Банк), оттуда на Сибирский банк в Петрограде, где в настоящее время на его (Козловского) текущем счету свыше двух миллионов рублей. Военной цензурой установлен обмен телеграммами политического и коммерческого характера между германскими и большевистскими лидерами (Стокгольм-Петроград)". Эта публикация, перепечатанная на следующий день всеми газетами, кроме большевистских, произвела огромное впечатление. Демократическая Россия возмущалась изменой, враги Ленина ликовали, сам Ленин ударился в панику, что было не похоже на него. "Теперь они нас перестреляют" – сказал он Троцкому, когда Временное правительство издало приказ об аресте Ленина и других лидеров партии. Однако некоторые члены правительства были не очень счастливы от таких разоблачений. Военный министр эсер Керенский, министр почты и телеграфа меньшевик Церетели, председатель Петроградского Совета меньшевик Чхеидзе, заседающие вместе с большевиками в Петроградском Совете, были против действий министра юстиции Переверзова, давшего вышеприведенные сведения Алексинскому и Панкратову. Ему пришлось уйти в отставку. Через недели две Временное правительство сообщило о ходе следствия. 22 июля в газетах появилось сообщение "От прокурора Петроградской судебной палаты", в котором сказано:

"В настоящее время могут быть сообщены без нарушения тайны предварительного следствия лишь некоторые данные, установленные свидетелями и документами, послужившие основанием для привлечения Ульянова (Ленина), Апфельбаума (Зиновьева), Коллонтай, Гельфанда (Парвуса), Фюрстенберга (Ганецкого), Козловского, Суменсон, прапорщиков Семашко и Сахарова, мичманов Ильина (Раскольникова) и Рошаля в качестве обвиняемых по 51, 100 и 108 ст. Уголовного уложения в измене и организации вооруженного восстания... Усиленная пропаганда мятежа, которая велась среди войск и населения, повлекшая за собою восстание 3-5 июля, была произведена с целью благоприятствовать неприятелю в его враждебных против России действиях, и, как показали последующие события, действительно оказала существенное содействие неприятелю, внеся разложение в некоторых частях войск на фронте. По этому поводу следствием добыты данные, что в России имеется большая организация шпионажа в пользу Германии... Ряд допрошенных по делу свидетелей удостоверил, что в начале 1917 г. Германия дошла до крайнего предела напряжения и ей был необходим самый скорый мир; что Ленин, проживая в немецкой Швейцарии, находился в общении с Парвусом, имеющим репутацию немецкого агента... Имеются прямые указания на Ленина, как германского агента, и что войдя с германским правительством в соглашение по поводу тех действий, которые должны способствовать успеху Германии в ее войне с Россией, он прибыл в Петроград... Из имеющейся в распоряжении судебных властей многочисленной телеграфной корреспонденции усматривается, что между проживающим в Петрограде Суменсон, Ульяновым (Лениным), Коллонтай и Козловским, с одной стороны, и Фюрстенбергом (Ганецким) и Гельфандом (Парвусом), с другой, существовала постоянная обширная переписка... По имеющимся в деле данным видно, что некоторые русские банки получали от скандинавских банков крупные суммы, выплаченные разным лицам, причем в течение только полугода Суменсон со своего текущего счета сняла 750.000 рублей, внесенных на ее счет разными лицами". Суду были преданы Ленин, Зиновьев, Коллонтай, Козловский, Суменсон, Парвус, Ганецкий, Раскольников, Рошаль, Семашко, Сахаров

"по обвинению в том, что в 1917 г., являясь русскими гражданами, по предварительному между собой и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся ныне с Россией во враждебных против нее действиях государством, вошли с агентами иностранных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии, для чего на полученные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к немедленному отказу от военных действий против неприятеля. В тех целях в период времени с 3 по 5 июля организовали в Петрограде вооруженное восстание"

(Это сообщение взято из плехановской газеты "Единство" от 22 июля 1917 г., цитирую по А.Н.Спиридовичу, стр.351-357). Теперь вернемся к доказательствам из немецких источников. В январе 1921 г. в газете "Форверст" ("Вперед") – органе ЦК Германской социал-демократии, один из ее лидеров, Эдуард Бернштейн писал:

"Ленин и его товарищи получали от правительства кайзера огромные суммы денег на ведение своей разрушительной агитации. Я об этом узнал еще в декабре 1917 г. Через одного моего приятеля я запросил одно лицо, которое благодаря посту, им занимаемому должно было быть осведомлено, – верно ли это? И я получил утвердительный ответ. Но тогда я не мог узнать, как велики были эти суммы и кто был посредником между правительством кайзера и Лениным. Теперь я из абсолютно достоверных источников выяснил, что речь шла об очень большой, почти невероятной сумме – больше пятидесяти миллионов золотых марок, о такой громадной сумме, что и у Ленина и у его товарищей не может быть никакого сомнения насчет того, из каких источников эти деньги шли".

Ни Ленин, ни его партия не ответили на это тяжкое обвинение депутата Рейхстага и члена правительства как раз по финансам, лидера Германской независимой социал-демократической партии Эдуарда Бернштейна. Зато ответил орган ЦК Германской компартии газета "Роте Фане" следующим заявлением:

"Эдуард Бернштейн как за границей, так и в Германии считался до сих пор человеком честным, а не просто клеветником. Поэтому мы приглашаем Бернштейна назвать имя его информатора, чтобы мы могли на суде дать этому клеветнику ответ. Если же Бернштейн этого не сделает, то нам придется публично назвать самого Бернштейна не только клеветником, но и сплетником". Ответ Бернштейна обескуражил не только "Роте Фане", но и Кремль: пусть газета или Ленин или кто-либо из его представителей подаст в суд на него самого, Бернштейна, за распространение клеветы и вот на суде он назовет своего информатора! Приведя эти документы, хорошо осведомленный русско-американский публицист А.Серебренников спрашивает: "Как отреагировали Ленин с товарищами? По своему благоразумию отмолчались... Надо ли говорить, что до самой смерти Бернштейна (1932 г.) никто так не использовал столь простую возможность пресечь распространение клеветы" ("Русская мысль", 5.5.1989).

После Второй мировой войны американская армия нашла спрятанный в различных замках Германии весь архив министерства иностранных дел, в котором имеются тысячи официальных документов, касающихся связей между большевистскими лидерами и правительством кайзера. Часть этих документов опубликована в двух сборниках: один на немецком языке в 1957 г. в Голландии под названием "Возвращение Ленина в Россию в 1917 г.", другой, уже упомянутый выше сборник на английском языке в издательстве Оксфордского университета в 1958 г. под названием "Германия и революция в России". Из этих официальных документов с абсолютной несомненностью видно, что октябрьский переворот Ленина финансировался из Берлина. Вот некоторые документы из сборника Земана. Германский статс-секретарь ведомства иностранных дел фон Кюльман 29 сентября 1917 г. телеграфировал своему представителю при Ставке:

"Наш главный интерес – это усилить в России националистические и сепаратистские стремления и оказать сильную поддержку революционным элементам. Мы теперь заняты этой работой в полном согласии с политическим отделом генерального штаба в Берлине. Наша совместная работа дала осязательные результаты. Без нашей беспрерывной поддержки большевистское движение никогда не достигло бы такого размера, которое оно имеет сейчас." Другой документ от 3 декабря, уже после большевистского переворота. В нем фон Кюльман сообщает тому же представителю:

"Лишь тогда, когда большевики начали получать от нас постоянный приток фондов через разные каналы и под различными ярлыками, они были в состоянии поставить на ноги их главный орган – "Правду", вести энергичную пропаганду и значительно расширить первоначально узкий базис своей партии. Большевики теперь пришли к власти. Как долго они ее удержат – невозможно предвидеть" ("Germany and the Revolution in Russia", Oxford University Press, 1958, ed. ZA.B.Zeman).

Большевики продолжали получать немецкие деньги и после прихода к власти, теперь с целью ее удержания, по крайней мере, до заключения будущего Брест-литовского сепаратного мира в марте 1918 г. Так 10 ноября 1917 г. большевики получили на политическую пропаганду 15 миллионов марок, а после подписания сепаратного мира 18 мая 1918 г. германский посол в Москве Мирбах предложил своему правительству поддерживать большевиков и дальше. Берлин отпустил Мирбаху для этой цели еще 40 миллионов марок (См. в указанном сборнике еще документы №№75, 92, 124, 128, 129, 131, 132, 133, 135). Из этих документов совершенно ясно, что Ленин не мог явиться "на демократический суд", как это предлагал Сталин на VI съезде партии. Вполне прав был тот советский историк, который писал об этой ошибке Сталина, цитируя хрущевского секретаря ЦК по идеологии Ильичева: "На VI съезде были делегаты, которые наивно полагали, будто суд над Лениным превратится в разоблачение Алексинских, Церетели и компании, что партия выйдет победителем из этого процесса" (Журн. "Вопросы истории КПСС", №4, 1962, стр.46, 48). Что верно, то верно... Партия действительно не могла выйти победительницей из этого процесса, ибо факты, о которых знал только Ленин и очень узкий круг вокруг него, были против большевиков.

Теперь обратимся к общеизвестным документам Ленина о его связях с Ганецким. В ответ на приказ о его аресте Ленин обещал явиться на суд, категорически отрицая всякую связь с Ганецким. 7 июля 1917 г. Ленин направил письмо на имя бюро Центрального Исполнительного Комитета Советов, в котором писал: "Я считаю долгом официально и письменно подтвердить... что в случае приказа правительства о моем аресте и утверждения этого приказа ЦИК, я явлюсь в указанное мне ЦИК место для ареста" и подписал его как "Член ЦИК В.И.Ульянов (В.Ленин)". Ленин, конечно, не собирался являться не только на суд правительства, но и на комиссию ЦИК, созданную по требованию большевистской фракции 6 июля по расследованию обвинения Ленина в получении немецких денег. Ленину нужно было время, чтобы усыпить бдительность властей и скрыться. Он его и получил. Что же касается существа обвинения, то Ленин опубликовал два заявления. Поскольку большевистская печать была запрещена после восстания 3-4 июля, то Ленин опубликовал их в газете "Новая жизнь" Максима Горького. В первом заявлении от 11 июля Ленин, доказывая, что его "впутывают в коммерческие дела Ганецкого и Козловского", утверждал, что "мы вообще ни копейки денег не от кого из названных товарищей ни на себя лично, ни на партию не получали" (Ленин, ПСС, т.34, стр.7). Во втором заявлении под названием "Ответ" Ленин писал: "Прокурор играет на том, что Парвус связан с Ганецким, а Ганецкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический прием, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких" (там же, стр.11). Намеренная ложь обоих заявлений Ленина опровергнута его же секретными письмами, опубликованными после победы большевиков по наущению Сталина, во время его заговора против Ленина. Ганецкий опубликовал некоторые из них в журнале "Пролетарская революция" №9, 1922 г. Собираясь выезжать из Швейцарии 1 апреля 1917 г., Ленин телеграфировал Ганецкому: "Выделить две тысячи, лучше три тысячи, крон для нашей поездки". (Ленин, ПСС, т.49, стр.7-8). После возвращения в Россию Ленин от 12 апреля пишет Ганецкому и Радеку: "Дорогие друзья! До сих пор ничего, ровно ничего: ни писем, ни пакетов, ни денег от вас не получили... Будьте архиаккуратны и осторожны в сношениях" (там же, стр.437). 21 апреля 1917 г. Ленин пишет Ганецкому: "Деньги две тысячи от Козловского получены. В общем выходят около 15 большевистских газет" (там же, стр.438). "Две тысячи" – это, конечно, шифр, ибо за "две тысячи" нельзя выпускать "одиннадцать большевистских газет"! Характерно другое: упоминание о числе выпускаемых газет – это отчет деньгодателям: Парвусу и немцам. Как указывалось выше, немцы продолжали субсидировать Ленина и после захвата им власти, но на этот раз нужды в посредничестве Парвуса и "Заграничного бюро ЦК" в лице Карла Радека, Ганецкого и Воровского не было. Берлин вступил с советским правительством в прямые связи, сначала через "бюро ЦК", минуя Парвуса, а потом через своего посла в Москве – Мирбаха. Парвус привел к власти Ленина, но Ленин ответил черной неблагодарностью: бесцеремонно выключил его из этой поистине глобальной игры, назвав Парвуса политиком с "грязными руками". Вот что сообщают авторы "Купца революции" о последних связях между Лениным и Парвусом. Когда Парвус добился своей цели – привел Ленина к власти и к "диктатуре пролетариата", которую он, наряду с Лениным, проповедовал, то, естественно, и Парвусу захотелось вернуться в ленинскую Россию. Ленин слишком хорошо знал, что Парвус может оказаться тем динамитом, который заложили немцы под его советское здание, если он будет затягивать заключение мира с Берлином или будет выставлять условия, неприемлемые для кайзеровского правительства. К тому же запомним, что первыми организаторами Советской власти в Петербурге еще в 1905 г. были не Ленин и большевики, а Парвус и его ученик Троцкий. К тому же Парвус – близкий друг и бывший шеф Карла Радека, Ганецкого, Воровского, Урицкого, он марксистский авторитет класса Каутского, Плеханова, самого Ленина. Как можно такого пускать в Россию? Цитированные авторы пишут, что через две недели после большевистского переворота Радек, Ганецкий и Воровский вызвали телеграммой находившегося в Вене Парвуса в Стокгольм. 17 ноября состоялась их встреча. На этой встрече 17 ноября, пишут авторы,

"Парвус заявил, что он хочет иметь частную беседу с Радеком. К удивлению Радека, Парвус предложил свои услуги советскому правительству и выразил желание просить у Ленина разрешения вернуться в Россию. Ему хорошо известно, сказал Парвус, что в партийных кругах России относятся подозрительно к его военной политике. Поэтому он готов защищать свою политику перед пролетарским судом и готов подчиняться решению такого суда. Парвус просил Радека передать лично Ленину его просьбу и немедленно известить его о решении Ленина". О крайне удивившем его предложении Парвуса Ра-дек решил доложить лично Ленину и поэтому вместе с Ганецким 18 ноября отправился в Петроград. Что было дальше, Карл Радек рассказывает в своей книге "Портреты", изданной Госиздатом в 1927 году:

"Когда пришли известия об Октябрьской революции Парвус приехал от имени ЦК Германской социал-демократии в Стокгольм и обратился к заграничному представительству большевиков (то есть к нему, Радеку – А.А.), предлагая от имени пославших его, в случае отказа германского правительства заключить мир, организовать всеобщую забастовку. В личном разговоре он просил, чтобы после заключения мира ему было разрешено Советским правительством приехать в Петроград. Он готов предстать перед судом русских рабочих и принять приговор из их рук, он убежден, что они поймут, что он в своей политике не руководствовался никакими корыстными интересами, и позволят ему еще встать в ряды русского рабочего класса, чтобы работать для русской революции". Как же реагировал Ленин? Радек сообщает: "Я передал Ильичу просьбу Парвуса. Ильич ее отклонил, заявив: "Нельзя браться за дело революции грязными руками".

Странным и загадочным осталось отношение Ленина и ко всем трем членам "Заграничного бюро ЦК" – как к Радеку, типу явно авантюристическому, так и к старым и заслуженным большевикам – интеллектуалам – Ганецкому и Воровскому. После того, как все они блестяще выполнили свою историческую миссию посредников между Лениным и Парвусом, ни один из них не получил самостоятельного государственного поста. Боровский стал полпредом в маленьких странах, потом в Италии и был убит в Швейцарии в 1923 г., Ганецкий, после членства в коллегиях финансово-торговых наркоматов, был назначен полпредом в Латвии (Сталин расстрелял его в 1937 г.), Радек, хотя и входил в состав ЦК, но работал по своей специальности – разъездным агентом Коминтерна со дня его создания (Сталин его шантажировал как немецкого агента еще до революции, хотя это было по поручению самого Ленина, использовал его как свидетеля-провокатора против Троцкого и Бухарина, а потом ликвидировал). У них, в глазах Ленина, был существенный дефект в политическом мышлении, недостойный подлинных ленинцев: они считали, что русская большевистская революция своей победой обязана в первую очередь не Ленину, не партии, а ее интенданту и марксисту Парвусу. Более того, они на этот счет выражались открыто. Да, говорили они, Парвус делал миллионы, но эти миллионы шли в кассу русской революции. Да, говорили они, у Парвуса другое понимание задач русской революции, чем у Ленина, но он убежденный социалист и выдающийся теоретик марксизма. Они подозревали Ленина в ревности к уникальному стратегическому таланту Парвуса. Сам Боровский выражался о Ленине пренебрежительно, даже оскорбительно, если верить графу Сфорцу, которого Троцкий называет клеветником. В беседе с ним, тогда министром иностранных дел Италии, советский посол выразился далеко не дипломатически о своем премьере: "Нами руководит немецкий школьный учитель, которого сифилис одарил, несколькими искрами гения, прежде, чем убить его" (цитирую по Л.Троцкому, "Портреты революционеров", 1988). Однако, вопреки Троцкому, Боровский мог так выражаться, ибо и Ленин, в свою очередь, был не высокого мнения о нем, когда сказал, – Воровский "всегда готов при случае дать в морду... на руку нечист и стопроцентный карьерист" (Г.А.Соломон), хотя официально называл его одним из "главных писателей большевизма". Ганецкий нашел нужным публично и в самой большевистской газете отмежеваться от Ленина, который назвал Парвуса бесчестным ренегатом, но, правда, никогда не называл его "германским агентом". Вот против этого обвинения Ленина и выступил Ганецкий. Заканчивая статью в защиту Парвуса, Ганецкий делал вывод: "Только история докажет, кто прав в оценке личности Парвуса – Ленин или Ганецкий". ("Корреспонденции Правды" от 31 июля 1917 г., Поссони, стр.285). Однако, наиболее интересным, колоритным, многозначительным и, вдобавок, двусмысленным является облик Парвуса, нарисованный Карлом Радеком в "Портретах", в книге, вышедшей через пару лет после смерти Парвуса и Ленина (они оба умерли в 1924 г.). Радек начинает с того, что молодое поколение знает имя Парвуса как "предателя рабочего класса", но "старое поколение революционеров, старое поколение русских социал-демократов и участников рабочего движения Германии помнит Парвуса, как одного из лучших писателей эпохи Второго Интернационала. Парвус – это часть революционного прошлого рабочего класса, втоптанная в грязь". Портрет Парвуса под пером Радека – это редкий шедевр политической криптографии. Осведомленные поймут, что к чему, а врагам нельзя выдать величайшую тайну Октябрьской революции, которую унесли с собой в могилу главные ее владельцы – Парвус и Ленин. Вся мировая и русская печать после июльских событий 1917 г. полна публикациями, посвященными обвинению Ленина в получении немецких денег через Парвуса. Сам центральный орган Германской социал-демократии "Форверст" писал, как мы видели, о пятидесяти миллионах золотых марок, полученных большевиками для подготовки своего переворота, причем писал еще при жизни Ленина в 1921 г., а Радек никогда ничего подобного не слышал. Радек утверждает, что Парвус был членом Германской социал-демократической партии и уполномоченным ее ЦК по связи с русскими социал-демократами. Да, Парвус был и миллионером, но эти миллионы он заработал, если следовать логике Радека, как бы "честным трудом", а не на посредничестве между правительством кайзера и Лениным в лице его "Заграничного бюро ЦК" во главе с австрийским подданным Карлом Радеком. В самом деле, прочтите следующий тезис Радека, чтобы все стало ясно и понятно. Радек пишет

"Во время войны Парвус был одним из главных советников Центрального Комитета Германской социал-демократии. Одновременно он занимался громадными коммерческими делами, на которых заработал большое состояние... Когда пришли известия об октябрьской революции, он приехал в Стокгольм и обратился к заграничному представительству большевиков, предлагая от имени пославших его, в случае отказа германского правительства заключить мир, организовать всеобщую забастовку".

Вот и вся "помощь" Парвуса Ленину, а о финансовой помощи марксистского миллионера Парвуса марксистскому революционеру Ленину Карл Радек и слыхом не слыхал! Зато Радек много знает о больших заслугах Парвуса в области дальнейшего развития марксизма и марксистской революционной стратегии в новую эпоху.

Радек пишет:

"О Парвусе можно сказать, что он в первый раз после Маркса и Энгельса обратил внимание рабочего класса не только на то, что происходит на заводе и в парламенте, но что происходит на мировом рынке, что происходит в колониях. Русский читатель может найти в работе его о "Мировом рынке и аграрном кризисе", изданной в!896 г., образчик глубины марксистского анализа молодого Парвуса". Даже больше: "Парвус первый обратил внимание на новое явление 90-х годов – на громадный рост профессиональных союзов, и сумел увидеть в этой массовой организации пролетариата, связанной с ежедневной борьбой рабочего класса, великий рычаг революционного движения".

Радек рассказал большевистским читателям и о других заслугах Парвуса в защите революционного марксизма от его ревизии Эдуардом Бернштейном, утверждавшим, что пролетариат добьется своего политического и социального освобождения не на путях кровавых революций, а в систематической борьбе за широкие социальные реформы. Германская социал-демократия устами Карла Каутского, а русская социал-демократия устами Плеханова отмежевались от Бернштейна, объявив его теорию зловредным "реформизмом и ревизионизмом" марксизма. По Радеку, первым и наиболее глубоким критиком Бернштейна был не Каутский, а Парвус, основоположником марксистской теории об империализме и роли революционной социал-демократии был не Ленин, а Парвус, первым изобретателем идеи "всеобщей политической забастовки", как метода подготовки пролетарской революции, тоже был Парвус, а не Ленин. Вот соответствующие тезисы Радека:

"Если когда-нибудь будут переизданы статьи Парвуса ("Из мировой политики"), то они дадут блестящую картину рождающегося империализма и боев революционного крыла социал-демократии с зарождающимся реформизмом. Статьи Парвуса против реформизма были глубже статей Каутского по силе анализа... Но больше еще, кроме глубины анализа, они отличаются от статей Каутского революционной энергией, размахом, революционными перспективами. Эти статьи не начетчика, а статьи, смотрящего далеко революционера, ищущего за идеями движущие их социальные силы. Парвус видел в реформизме социально-либеральную рабочую политику, то-есть полное предательство революционного рабочего класса" Радек сообщает, что "когда создавалась "Искра", его издатели (то есть Ленин и другие – А.А.) пригласили Парвуса к сотрудничеству. Статьи его о мировой политике, по русским финансам (они перепечатаны в книге "Россия и революция", появившейся в 1906 г. в Петербурге) – украшают этот боевой орган русской социал-демократии".

Почему я так подробно остановился на этой тарабарщине, хорошо известной советскому читателю, правда, не из Парвуса и не из Радека, а из Ленина, который только повторял Парвуса периода "Искры"? Только для констатации бесспорного исторического факта: Парвус и Ленин лишь разветвления одного марксистского древа. Октябрьский триумф Ленина стал возможным, когда произошла стратегическая "стыковка" между этими разветвлениями, на основе целенаправленного разделения труда в деле установления "диктатуры пролетариата" в России – Парвус финансирует, а Ленин организует революцию. Введя плату за использование уборных в Риме, император Веспасиан изрек свою знаменитую фразу: "Деньги не пахнут". Но немецкие деньги Парвуса и Ленина пахнут, в невыносимом зловонии их великий народ задыхается более 70 лет. Глашатаи из дозированной "гласности" никогда не осмелятся признать и огласить эту великую ленинскую тайну о немецких деньгах. Между тем самому Ленину было наплевать на обвинение в этом. Вот свидетельство того же Бернштейна в Центральном Органе немецких социал-демократов "Форверст" от 14 января 1924 г. "Я, конечно, знаю, какое большое значение с точки зрения военной политики Тройственный союз придавал финансированию большевистской акции... Одним из последствий их действий в этой области был Брест-Литовск, и презрительно высокомерное поведение там представителей германского военного командования, вероятно, еще не изгладилось из памяти Троцкого и Радека. Ведший с ними переговоры генерал Гофман, у которого они были в руках в двояком смысле, давал им это сильно чувствовать... Если верна моя информация, Ленин на обвинение, выдвинутое в свое время Антантой, будто бы ответил, что никому нет дела до того, откуда он брал деньги. Совершенно неважно, какие цели преследовали деньгодатели, – он, Ленин, прибывавшие к нему деньги употребил на социальную революцию, и этого достаточно" (цитирую по Церетели, там же, стр.338-339). Кто хорошо изучил революционную психологию и политическую философию Ленина, тот не может не согласиться, что эти слова вполне могли принадлежать Ленину, для которого мораль – категория не общечеловеческая, а классовая, поставленная на службу "пролетарской революции". Это предопределило историческую катастрофу всех его противников и конкурентов.

У разбитого корыта оказался и интендант Октябрьской революции Парвус, которому неблагодарный Ленин даже не разрешил вернуться на свою вожделенную революционную родину. И разочарованному Парвусу ничего не оставалось, как заняться "самокритикой", сказав: "В древности жил один мудрец, который из навоза делал золото, а вот золото, которого я коснусь, превращается в навоз".

Глава VIII

ЛЕНИН ПРОТИВ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКИ РОССИИ

Революция застала врасплох не только царя и его министров, но и самих революционеров, за исключением, может быть, одного Ленина. Н.Суханов писал: "Ни одна партия не готовилась к великому перевороту. Все мечтали, раздумывали, предчувствовали, ощущали". Но как эти партии реагировали на происходящее, как реагировала Дума на навязанную ей революцией победу над царем? За три дня до его отречения, в один и тот же день – 27 февраля 1917 г. возникли два органа власти – Временный Комитет Государственной Думы во главе с Родзянко, куда входили от социалистов Керенский и Чхеидзе, и Исполнительный Комитет Петроградского Совета рабочих депутатов во главе с Чхеидзе (председатель) и Керенским и Скобелевым (товарищи председателя). Оба органа претендовали на верховную власть в собственном лице. Так образовалось знаменитое "двоевластие" В телеграмме на имя командующих фронтами Родзянко сообщил, что "правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Государственной Думы". Совет Рабочих Депутатов от 28 февраля декларировал: "Для успешного завершения борьбы в интересах демократии народ должен создать свою собственную властную организацию". Но создалось тяжелое положение: Временный Думский Комитет не может управлять страной без поддержки Совета и поэтому предлагает ему создать совместное коалиционное правительство. Однако, Совету, возглавляемому разными социалистическими партиями, не позволяет их "социалистическая совесть" войти в состав буржуазного правительства (ведь идеологический предрассудок, владевший этими политическими партиями, порой сильнее, чем их рассудок). Из этого заколдованного круга выход нашел вице-председатель Совета Керенский. Когда Исполком Совета отверг приглашение Думского Комитета вступить в состав Временного правительства, Керенский потребовал обсудить данный вопрос на общем собрании всего Совета. Собранию Керенский доказал, что его вступление в состав правительства от имени Совета в интересах углубления революции с объявлением России республикой вместо свергнутой монархии. Собрание устроило Керенскому всеобщую овацию при полном молчании Исполкома Совета и при отсутствии протестов со стороны большевистских депутатов (Шляпников, Залуцкий и др.). Керенский сделался министром юстиции во Временном правительстве либерального князя Львова, которое состояло в основном из октябристов и кадетов (военный министр октябрист Гучков, министр иностранных дел кадет Милюков и др.). В этом правительстве только один Керенский держал курс на республику, все остальные были убеждены, что лучшей формой правления для России явится конституционная монархия английского типа. Как Керенский, так и Совет в целом, чтобы закрыть путь для такой монархии, решили предупредить восшествие на трон брата царя, Великого князя Михаила Александровича. На совещании у Львова в присутствии Михаила Александровича был обсужден этот вопрос. Улица требовала ликвидации династии, поэтому на совещании разыгралась полемика за и против принятия им трона. Михаил Александрович в конце совещания сделал официальное заявление: он отказывается от трона в пользу Учредительного собрания, которое должно "установить образ правления и основные законы Государства Российского". Говорят, что при этих словах Керенский воскликнул: "Вы благородный человек!" На второй день – 3 марта 1917 г. – печать опубликовала отказ от власти Великого князя Михаила Александровича Россия стала республикой, хотя в ожидании Учредительного собрания официально необъявленной. Программа Временного правительства, оглашенная 2 марта, содержала следующие пункты:

1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.

2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек...

3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.

4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и Конституцию страны.

5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования...

Как же реагировали на начало революции официальные инстанции российской социал-демократии? После окончательного раскола социал-демократов у них действовали в России два центра: большевики называли свой центр ЦК РСДРП, а меньшевики – Организационным Комитетом (ОК) РСДРП. Главные лидеры РСДРП находились в эмиграции или в ссылке. В Петрограде Русское бюро ЦК большевиков ко времени революции возглавлял Шляпников, а ОК меньшевиков – Чхеидзе. Оба центра отозвались на революцию отдельными воззваниями к народу. Меньшевики призывали народ к "окончательному разгрому старой власти и образованию временного правительства". Особенно подчеркивалась роль Совета Рабочих Депутатов в революции. В меньшевистском собрании указывалось: "Революционная стихия растет с каждым днем. Мы должны остаться той непреклонной единой организационной силой, которая сумеет вносить в движение планомерность и сознательность. Совет Рабочих Депутатов должен явиться такой силой... Опираясь на широкие массы, Совет тем легче увлечет за собой поток всенародной революции и доведет ее до победного конца".

В большевистском воззвании, названном "Манифестом", требовалось немедленное провозглашение "временного революционного правительства, которое должно встать во главе нарождающегося республиканского строя". Это было в согласии с требованием Ленина в 1905-1907 гг. о создании "революционного правительства" после свержения самодержавия и о возможном участии в таком правительстве и большевиков. Однако, другие установки "Манифеста" явно противоречили стратегии Ленина: "немедленное прекращение кровавой человеческой бойни", которую невозможно, по Ленину, кончить иначе, как превращением ее в гражданскую войну и переходом от буржуазно-демократической революции к "диктатуре пролетариата". Русское бюро ЦК РСДРП даже не упомянуло в своем "Манифесте" о Совете, который Ленин еще в 1905 г. считал зародышем пролетарской власти, зато оно выдвинуло совершенно очевидный антиленинский лозунг: "Да здравствует демократическая республика" вместо лозунга республики Советов. Первый состав Русского бюро ЦК (Шляпников, Залуцкий, Молотов) не выдвигал лозунга поддержки временного буржуазного правительства Львова-Керенского, как это сделал новый состав ЦК, когда в него вошли вернувшиеся из ссылки Каменев и Сталин. Сталин и в ЦК и в "Правде" на первый план выдвигал Каменева, чтобы, прикрываясь его именем ближайшего соратника Ленина, захватить власть в ЦК.

Воззвание самого Исполкома Совета отмечало, что Временное правительство объявило ряд демократических свобод и взяло на себя обязательства по дальнейшей демократизации общества. Поэтому, "в той мере, в какой нарождающаяся власть будет действовать в направлении осуществления этих обязательств и решительной борьбы со старой властью, – демократия должна оказать ей свою поддержку". Ее автор Суханов объяснял впоследствии, что поскольку в комиссии по составлению этого воззвания были представлены все социалистические группы от правых до левых, то они старались "не задевать политику", как будто возможно писать о политике, не задевая политику.

28 февраля Совет был переименован в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, а в воинских подразделениях были созданы солдатские комитеты.

Вот другой документ, составленный интеллектуалами, но продиктованный этой солдатской массой "нижних чинов", был документом самой высокой политики продолжающейся войны. Это "Приказ №1" Совета Рабочих и Солдатских депутатов от 1 марта 1917 г. "Приказ №1" по существу объявляет верховной и единственной властью в стране не Думу, не Думский Комитет с его "военной комиссией", а только Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Этот меньшевистски-эсеровский документ, разработанный комиссией под руководством эсера И.Д.Соколова, сослужил великую службу большевикам по большевизации армии и флота. Единственная причина, почему большевики фазу после этого "Приказа" не пришли к власти, заключается в том, что в те дни Ленина не было в Петрограде.

Вот некоторые пункты "Приказа №1": "Приказ №1. 1 марта 1917 г. По гарнизону Петроградского округа, всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения...

3. Во всех политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских депутатов и своим комитетам.

4. Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

5. Всякого рода оружия, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию".

...Как реагировал Ленин на начавшуюся революцию? Первым директивным откликом Ленина на февральскую революцию была его телеграмма на французском языке Ганецкому в Стокгольм от 6 марта 1917 г. Она адресована "большевикам, отъезжающим в Россию". В ней в нескольких, но очень емких словах изложена не только тактика, но и вся будущая стратегия Ленина в послефевральский период: "Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия... Никакого сближения с другими партиями. Телеграфируйте это в Петроград". Эта телеграмма из Стокгольма была направлена в Петроград 13 марта и в тот же день была оглашена на заседании "Русского бюро ЦК", а также на заседании исполнительной комиссии

Петроградского комитета партии. В обеих инстанциях ее единогласно отвергли. Это и понятно, если мы вспомним, что 13 марта 1917 г. Каменев и Сталин, вернувшись из ссылки, захватили Русское бюро ЦК, вытеснив оттуда Шляпникова, Залуцкого, Молотова, которые по отношению к Временному правительству по существу держались той же непримиримой позиции, что и Ленин. Оба они захватили и редакцию "Правды", выгнав оттуда ее проленинских редакторов. (Характерно, что за день до этого – 12 марта в протоколе бюро ЦК сказано, что Каменева нельзя принять в состав бюро ЦК, так как на суде над большевистской фракцией Думы (1915) он выступил против "Манифеста ЦК о войне", а Сталина нельзя принять из-за его "личных черт". См. "Вопросы истории КПСС", №3, 1962).

Поэтому редакция скрыла от партии выше процитированную телеграмму Ленина. Больше того, Каменев и Сталин отказались печатать в "Правде" "Письма издалека" Ленина, в которых Ленин излагал стратегию своих будущих "Апрельских тезисов". Из пяти его писем было напечатано только одно, да и то с большими сокращениями. Почему же не печатались "Письма издалека"? Ответ вытекает из содержания "Писем". Ленин ориентировал партию большевиков на немедленное "перерастание буржуазно-демократической революции" в пролетарскую социалистическую революцию по схеме, разработанной им еще в "Двух тактиках" в период первой русской революции. Отсюда главные лозунги Ленина: "никакой поддержки Временному правительству", "никакого сближения с другими партиями", "вооружение пролетариата" для новой, третьей революции. Каменев и Сталин все это отвергали. В западной, как и в советской историографии даже и не заметили, что это был первый заговор Сталина против Ленина, чтобы уже тогда, в марте 1917 г., захватить власть не только над ЦК, но и над всей большевистской партией. Поскольку сам Сталин был все еще малоизвестным Джугашвили-Коба, то он намеренно выдвигал на первый план популярнейшего в партии после Ленина и Зиновьева – Каменева, члена редакции главного политико-теоретического органа партии "Социал-демократа".

(Вспомним в скобках и о будущем втором заговоре Сталина против Ленина, когда он, пользуясь именем Каменева, захватил уже в 1922 г., во время болезни Ленина, "необъятную власть" над партией и страной и, вопреки "Завещанию" Ленина, с помощью того же Каменева и Зиновьева сохранил ее).

Я уже упомянул, что даже то письмо, которое опубликовала "Правда", подверглось цензуре Сталина и Каменева. Из "Письма" была выброшена его сердцевина: критика внешней политики Временного правительства как империалистической, и разоблачение Лениным "предательской роли" "лакеев" буржуазии-меньшевиков и эсеров. Сталин и Каменев отважились, несмотря на категорический тон телеграммы Ленина "никакой поддержки новому правительству", "никакого сближения с другими партиями", на разработку собственной, подчеркнуто антиленинской тактики и стратегии, основанных как раз на двух антиленинских принципах: 1. Условная поддержка Временного правительства, 2. Объединение большевиков и меньшевиков в одну единую партию, ориентирующуюся на "демократическую республику" – против ленинской концепции перерастания данной революции в революцию социалистическую с "диктатурой пролетариата". Не только была разработана такая стратегия, но Каменев взялся за ее теоретическое обоснование, а Сталин развернул и практическую работу по объединению партии, связавшись со своими земляками – меньшевиками, которые возглавляли Оргкомитет меньшевиков в Петрограде и меньшевистской фракцией в Думе – с Церетели и Чхеидзе, последний был и председателем Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Для осуществления своего плана Сталин и Каменев договорились с меньшевистскими лидерами о созыве параллельных Всероссийских совещаний руководящего актива большевиков и меньшевиков, поставив на обсуждение этих совещаний главные вопросы общей стратегии. Одновременно должно было происходить и Всероссийское совещание Советов, для обсуждения вопросов о войне и мире и об отношении к Временному правительству. Большевистское совещание партийных работников происходило с 27 марта по 2 апреля. На обсуждение были поставлены три вопроса:

1. Об отношении к войне;

2. Об отношении к Временному правительству;

3. Об объединении с меньшевиками.

На совещании большевиков было представлено 70 партийных организаций (из них 30 организаций было объединенными с меньшевиками). Присутствовало 120 делегатов. Сталин сделал доклад об отношении к Временному правительству , суть его была в следующем его тезисе: "Поскольку Временное правительство закрепляет шаги революции, постольку поддержку" ("Вопросы истории КПСС", №5, 1962, стр.112). По вопросу о войне совещание, следуя линии Сталина и Каменева, утвержденной бюро ЦК, записало, что надо заставить правительство предложить мир, а "вплоть до этого момента мы, отвергая дезорганизацию армии и считая необходимым сохранение ее мощи, призываем всех солдат и рабочих оставаться на своих постах" (там же, стр.136).

Если вопросы о мире и об отношении к Временному правительству вызвали на совещании большую дискуссию, в которой делегаты с мест критиковали позицию Сталина и Каменева об условной поддержке Временного правительства, то по вопросу об объединении они одержали победу. В ответ на условия объединения, предложенные Церетели, Сталин ответил: "Мы должны пойти. Необходимо определить наши предложения о линии объединения. Возможно объединение по линии Циммервальда-Кинталя" (там же, стр.139).

Предложение Сталина воссоединить ленинскую партию большевиков с "ренегатами" и "лакеями" русской буржуазии – с меньшевиками было принято большинством. Была создана комиссия для ведения переговоров с меньшевиками, в которую вошли Сталин, Каменев, Ногин и Теодорович. Сталину было поручено выступить с докладом об объединении на объединенном собрании большевиков и меньшевиков, назначенном на 4 апреля 1917 г. Этот большой и первый заговор Сталина против Ленина должен был поставить Ленина перед свершившимся фактом: отныне вождь РСДРП не Ленин, у нее теперь четыре вождя: Сталин-Каменев-Мартов-Церетели! Буквально в последние часы Ленин сорвал заговор Сталина: 3 апреля Ленин прибыл в Петроград, а 4 апреля на объединенном собрании большевиков и меньшевиков доклад не об объединении, а о радикальном разъединении сделал Ленин.

Началась интенсивная, научно разработанная в деталях и вариантах подготовка "мобплана" величайшего в истории всех революций заговора не за "свободу, равенство и братство", как у французских предшественников Ленина, а против свободы, против равенства, против братства. Вместо свободы Ленин планировал "диктатуру пролетариата", вместо братства – классовую борьбу, вместо равенства – "казарменный коммунизм" Нечаева. Но почему же этот заговор имел такой триумфальный успех? Тут надо отказаться от социологических, исторических и философских мудрствований в поисках причин. Причины только две: стратегическая гениальность Ленина и бездонная наивность февральской демократии. Тут не обойтись, вопреки ученым дилетантам, без сослагательных наклонений. Если бы Временное правительство арестовало Ленина, как только он перешел русскую границу, за очевидное для всех преступление – связь с правительством вражеской страны, чтобы с его помощью вернуться в Россию, то заговор Ленина был бы сорван, а большевики, слившись с меньшевиками, продолжали бы политику условной поддержки Временного правительства. Ведь теперь, в эру "гласности", всем известно, как этого ареста боялся и его ожидал сам Ленин. Первый вопрос, который он повторно задавал большевистской делегации, встречавшей его на русской границе, был: "А не арестуют меня в Петрограде?". Какою должно было быть его удивление, когда Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, который возглавляли лидер меньшевиков Чхеидзе и лидер эсеров и министр Временного правительства Керенский, ему устроил такую грандиозную триумфальную встречу, какую обычно устраивал только Рим своим полководцам, возвращающимся из победоносных походов. Ленин сам дал первый сигнал насчет того, чтобы демократия не рассчитывала на него. Когда Чхеидзе от имени Петроградского Совета приветствовал Ленина и призвал его присоединиться к "революционной демократии", Ленин, смотревший во время речи Чхеидзе не на него, а в потолок царского приемного зала на вокзале, в ответной речи, обратившись опять-таки не к нему, а к толпе, выкрикнул: "Да здравствует мировая социалистическая революция!"

Единственное, что умела делать русская демократия – глотать самые горькие пилюли, лишь бы не нарушать святые законы неограниченной свободы. Второй, уже стратегический, сигнал Ленина – его знаменитые "Апрельские тезисы". Свои тезисы Ленин огласил 4 апреля в Таврическом дворце на собрании большевиков – участников Всероссийского Совещания Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, потом в тот же день на объединенном собрании большевиков и меньшевиков – участников того же Совещания. Вот основные пункты "Тезисов":

1. Никакой поддержки Временному правительству;

2. Никакой уступки "революционному оборончеству", разоблачение его;

3. Мир невозможен при существующем строе, дело мира надо взять в свои руки;

4. Не парламентская республика, а республика Советов, завоевать большинство в Советах, разоблачая там "мелкобуржуазные, оппортунистические партии" – меньшевиков и эсеров;

5. Перемена программы партии и переименование партии в Коммунистическую, чтобы отмежеваться от мировой социал-демократии и от русских меньшевиков".

Однако, кардинальный тезис "Тезисов" Ленина касается его стратегического плана захвата власти. Большевики должны были ее захватить в первые же дни Февральской революции, но они ее прозевали. Между тем, как говорит Ленин в другом месте, "коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти". Почему они ее прозевали и в чем сущность текущего этапа революции? Ответ Ленина в "Тезисах" гласит:

"Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата (курсив мой – А.А.) ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства". Все это было объявлением войны сразу на трех фронтах: против Временного правительства, против меньшевиков и эсеров и против собственной большевистской партии. Какая же была реакция тех, против кого она объявлялась?

Плеханов объявил "Тезисы" Ленина "бредом", но бред оказался смертоносной бомбой замедленного действия, подложенной под фундамент молодой и добродушной демократии. "Ленин своими "Тезисами" совершил политическое самоубийство", – таково было всеобщее мнение "революционной демократии". Наиболее враждебно и злобно "Тезисы" Ленина встретили... большевики. Сталин пренебрежительно назвал их "голой схемой", а "Правда", редактируемая Каменевым и Сталиным, объявила их не политикой партии, а личным мнением Ленина.

Вот факты. На заседании ЦК с присутствием членов ПК и актива партии "Тезисы" Ленина поддержали только три человека, не являющиеся членами ЦК или ПК – и все три женщины: эмигрантки, близкие к нему – Коллонтай, Инесса Арманд и Крупская. "Правда" вынуждена была опубликовать "Тезисы" и то только через три дня, но поспешила на второй же день сделать к ним следующее редакционное примечание: "Что же касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую" ("Правда", 8 апреля 1917 г.).

Как же Ленин реагировал на бунт своей партии? Колоссальное преимущество Ленина как политического стратега заключалось в том, что он как никто умел оседлать свои эмоции, если речь шла о коренных интересах дела, то есть о захвате власти. Для этого он создал данную партию и долго тренировал ее. Он не мог теперь создать новую партию, но он знал, как восстановить над своей партией контроль, апеллируя к рядовой массе, которая была за "Тезисы". Суханов писал:

"Разудалая "левизна" Ленина, бесшабашный радикализм его, примитивная демагогия, не сдерживаемая ни наукой, ни здоровым смыслом – впоследствии обеспечили ему успех среди самых широких пролетарско-мужицких масс, не знавших иной выучки, кроме царской нагайки. Но эти же свойства ленинской пропаганды подкупали и более отсталые элементы самой партии... Позиция же этой массы не могла не оказать решающего действия и на вполне сознательные большевистские элементы, на большевистский генералитет. Ведь после завоевания Лениным "партийного офицерства", люди, подобные Каменеву, оказывались совершенно изолированными... И Ленин одерживал победу за победой". Что же оставалось делать "генералитету" партии, если партийная армия и даже "партийное офицерство" готовы были следовать стратегии Ленина? Суханов думает, что партия и ее "генералитет" без Ленина – ничто, когда пишет: "Остаться без Ленина – не значит ли это вырвать из организма сердце, оторвать голову?.. Кроме Ленина в партии не было никого и ничего. Несколько крупных генералов – без Ленина ничто, как несколько необъятных планет без солнца". Пишет Суханов и об общей реакции партийного "генералитета" на тех совещаниях ЦК, ПК и "Правды", где обсуждались "Тезисы".

"Через пять дней по приезду Ленин созвал совещание из старых большевистских генералов... Ленин призвал своих маршалов не для того, чтобы убеждать их и спорить с ними: он хотел только узнать, верят ли они в его новые истины... Маршалы произнесли по речи. Ни один из них не высказал ни малейшего сочувствия".

Вот в этих условиях Ленин решил перенести обсуждение своих "Тезисов" из верхов в низы партии (к январю 1917 г., по официальным данным, в партии было 23 тыс. членов. Зиновьев писал, что фактически было не более пяти тысяч человек, но уже в апреле насчитывалось около 80 тыс. членов партии). Ленин заявил, что он "один против 110" готов воевать за свои "Тезисы". Поэтому он потребовал от "генералов" начать дискуссию в партийной печати и на партийных собраниях: кто за "Тезисы" Ленина и кто за линию ЦК? Ленин писал: "После ряда совещаний мы единогласно пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия". Бесцеремонно выставив из редакции "Правды" Каменева и Сталина, Ленин взял в свои руки "Правду" и тут же начал писать серию статей исключительной теоретической и тактико-стратегической важности. Особенно важными из них являются следующие работы Ленина: "О двоевластии", "Письма о тактике", "Задачи пролетариата в нашей революции". В них Ленин не только окончательно хоронит платформу и тактику старого состава ЦК, ПК и редакции "Правды", но дает также теоретическое обоснование ревизии старого классического ленинизма в программе партии и собственных работах периода 1903-1907 годов, за которые хватаются теперь его недиалектические ученики. Как в старой программе, так и в "двух тактиках" Ленина, утверждалось в согласии с общепринятой марксистской схемой, что между свержением царского самодержавия и провозглашением социалистической республики лежит длительный период существования демократической парламентской республики. Ленин радикально пересмотрел эту свою старую стратегию – он за немедленный переход от демократической революции к социалистической революции, он за ликвидацию "двоевластия", он за единовластие Советов. Отсюда зажигательный для масс его новый лозунг: "Вся власть Советам!". Ленин пишет:

'Тут нужен пересмотр старого большевизма... Буржуазная революция в России закончена, поскольку власть оказалась в руках буржуазии... Правительство должно быть свергнуто..., завоевав большинство в Советах... старый большевизм должен быть оставлен" (Ленин, Соч., т.24, стр.116, 119, 122). В своей борьбе со "старым большевизмом" старого ЦК, в своей кипучей деятельности за свержение Временного правительства под лозунгом "Вся власть Советам" Ленин настолько преуспел, что часть петроградских большевиков выдвинула встречный лозунг: "За немедленное свержение Временного правительства!". Но тут Ленин, который все позволял себе в борьбе с врагами, кроме игры в авантюризм и путчизм, дал осторожный отбой. Правительство, конечно, надо свергнуть, но надо ли его тотчас свергнуть? "Отвечаю:

1. Его надо свергнуть, ибо оно олигархическое, буржуазное...;

2. Его нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным... соглашением с Советами...;

3. Его вообще нельзя "свергнуть" обычным способом" (там же, стр.21).

А какой же "необычный способ", которым его можно свергнуть? На этот вопрос у Ленина есть один ответ: путем вооруженного восстания, но не сейчас, а потом, когда созреют условия для этого.

Ближайшая тактика Ленина: пропагандировать и организовывать революционные силы в пользу новой революции, дискредитировать и провоцировать силы Временного правительства. Для этого надо было привести в порядок собственный "партийный дом", что Ленин и сделал на Апрельской конференции 1917 г. На конференцию Ленин шел уверенно, ибо все "партийное офицерство" решительно стало на позицию "Апрельских тезисов". Даже "генералы" из ЦК, кроме Каменева и Сталина, безоговорочно присоединились к "Тезисам". У Сталина и на этот раз инстинкт самосохранения сработал отлично: накануне конференции сдался и он. Оставался в "диссидентах" только один Каменев. Каменевым Ленин очень дорожил. Это мы знаем даже из личных документов Ленина накануне возвращения и после возвращения в Россию. В телеграмме от 30 марта Ганецкому, хорошо зная об оппозиции Каменева его "Письмам издалека", Ленин все-таки писал, что "Каменев должен понять, что на него ложится всемирно-историческая ответственность", а когда Ленин решил уйти в финляндское подполье, чтобы скрыться от суда Временного правительства по обвинению в сотрудничестве с немцами, Ленин назначил своим литературным душеприказчиком того же Каменева, когда писал ему, чтобы тот издал его рукопись "Государство и революция", если его, как выражался Ленин, "укокошат". Таких поручений и надежд Ленин не возлагал на Сталина, ибо считал его полезным только в "мокрых делах".

Предваряя дальнейшее изложение, надо здесь сделать одно важное замечание, проливающее свет на будущую трагедию России. Ленин был абсолютно не разборчив в наборе людей в свою партию. Поэтому в его партию шли не только идейные революционеры, но и заведомые авантюристы, воры, бандиты, мужские и женские проститутки. Еще до революции в своих директивах местным партийным комитетам Ленин предлагал вещи, которые сегодня покажутся совершенно невероятными. Ленин предлагал набирать в партию среди прочих и таких людей: "... и кустарей, и пауперов, и нищих, и прислугу, и босяков, и проституток" (Ленин, Соч., т.9, стр.215). Поэтому у него издателем "Правды" числился агент охранки Черномазое, руководителем внешнего отдела ЦК оказался другой агент охранки – доктор Житомирский, председателем большевистской фракции в Четвертой Думе являлся вор и провокатор Малиновский, в составе большевистского ЦК очутился бандит Сталин, которого Пражская конференция отвергла, а Ленин самолично кооптировал его туда за то, что Коба-Сталин и Камо-Петросян занимались грабежами в пользу партии (в литературе есть указание, что Ленину подсказал мысль о кооптации Сталина сам провокатор Малиновский, что между ними могло быть распределение ролей). Сейчас в советской печати подозревают Сталина тоже как агента охранки, что сомнительно, но что он доносил охранке на своих конкурентов по партии, как на Шаумяна, это бесспорно.

Вернемся к конференции, которая состоялась 24-29 апреля. На ней присутствовал 151 делегат (133 с решающим голосом и 18 с совещательным). Они представляли 80 тысяч членов партии. Ленин был избран председателем, а Каменев и Сталин не попали даже в президиум. На повестке дня стояли все злободневные вопросы: война, Временное правительство, Советы, пересмотр программы, Интернационал, объединение интернационалистов социал-демократов, аграрный вопрос, национальный вопрос, Учредительное собрание, доклады с мест, выборы нового ЦК. Все главные доклады сделал сам Ленин. Кроме того он выступил 30 раз, полемизируя по разным вопросам с оппонентами. С содокладом выступил Каменев, который повторил свою известную точку зрения. Он сказал:

"На мой взгляд неправ тов. Ленин, когда он говорит, что буржуазно-демократическая революция закончилась. Я думаю, что она не закончилась, и в этом наше расхождение... Рано говорить, что буржуазная демократия исчерпала себя" ("Седьмая (Апрельская) конференция", М., 1958).

Он предлагал по-прежнему тактику давления на Временное правительство, контроль Советов над его действиями, не отказываться от блока с меньшевиками и эсерами в Советах. В разной степени к его точке зрения склонялись Рыков, Бубнов, Смидович, Милютин, Богдатьев и другие. Сталин явился на съезд "разоружившись" по всем вопросам. За это Ленин поручил ему сделать доклад по национальному вопросу, с которым тот явно не справился, о чем свидетельствовали бурные прения и возражения по этому вопросу, что заставило Ленина сделать по существу новый доклад на ту же тему.

Да, Ленин победил почти по всем вопросам, кроме участия в Циммервальдской конференции (за участие был только один Ленин, все остальные против). Тотальную победу "Тезисов" Ленина на Апрельской конференции Суханов предписывал историческому авторитету Ленина, когда писал: "Гениальный Ленин был историческим авторитетом, это одна сторона дела. Другая сторона та, что кроме Ленина в партии не было никого и ничего". Троцкий, который будучи в Америке в "Нашем слове" повторял то же самое, что и Ленин в "Апрельских тезисах", не согласен с Сухановым. Троцкий писал в "Истории русской революции": "Фактический авторитет Ленина в партии несомненно был большой, но ни в коем случае он не был неограниченным. Он не был и позже, после Октября, неограниченным" (обратный перевод с немецкого). С этим утверждением можно согласиться, и мы потом увидим это очень ярко на трех примерах: во время назначения срока восстания, во время обсуждения Брестского мира, во время заговора "тройки" (Сталин-Каменев-Зиновьев) против "Политического завещания" Ленина о снятии Сталина с поста генсека.

Старые большевики типа Каменева держались, как уже говорилось, старой классической формулы первой программы Плеханова, Мартова и Ленина, согласно которой после свержения царского самодержавия сначала будет "демократическая республика", а потом через длительный исторический период – переход к "социалистической республике". Ленин писал так, но думал другое: о переходе прямо к социалистической республике, минуя республику демократическую, что и подтвердил апрельский кризис в партии, когда Ленин решил открыть свои карты. Старый большевик Ольминский расшифровал эти скрытые карты Ленина в следующих словах:

"Мы держали бессознательный курс на пролетарскую революцию, когда мы думали, что держим курс на буржуазно-демократическую революцию. Другими словами, мы готовили Октябрь, тогда как мы думали, что подготовляем февральскую революцию" (цитирую по Троцкому, там же, стр.258). Нет, Ленин так не думал. Он с самого начала знал, что хочет Октябрь, минуя Февраль, но сказать об этом вслух, означало бы для него исключить самого себя из марксизма в столь кардинальном вопросе всей философии революции Маркса и марксистов. Только в этом расходились с Лениным Плеханов и Мартов, в этом же расходились, с Лениным и его старые большевики. Во всем русском социал-демократическом движении Ленина понимали только два человека: Парвус и Троцкий, которые в отличие от Ленина предпочитали игру в открытую: "Без царя, а правительство рабочее" через "перманентную революцию"! Кто утверждает обратное, тот знает историю большевизма и русского социализма только по "Краткому курсу" Сталина, то есть ничего не знает. Троцкий был прав, когда констатировал:

"Апрельское столкновение Ленина с Генеральным штабом партии не было единственным. Во всей истории большевизма, за исключением отдельных эпизодов, все лидеры партии стояли правее Ленина... Старые большевики были обречены на поражение из-за того, что они защищали как раз тот элемент партийной традиции, который не выдержал исторической проверки" (там же, стр.259).

Теперь, на Апрельской конференции Ленин выбрал себе новый ЦК из девяти членов, который хотя и состоял из этих же старых большевистских лидеров, в том числе Каменева и Сталина, но признавших ленинский курс на превращение парламентской демократической России в Россию социалистическую. Отныне Ленин ориентирует свою партию на захват власти либо путем завоевания большинства в Советах под лозунгом "Вся власть Советам", выдавая его за "мирный путь", либо вооруженным переворотом, когда сложатся благоприятные условия для этого. Но "мирный путь" – только легальное прикрытие вооруженного пути, ибо Ленин отлично понимает, что большевистское большинство в Советах в обеих столицах не решает успеха дела, пока там сидит меньшевистско-эсеровское меньшинство, которое будет сопротивляться единовластию большевиков под ширмой Советов. Поэтому Советам надо навязать власть, поставив их перед совершившимся фактом захвата власти большевиками, что и случилось в Октябре.

С возвращением Ленина из-за границы началась новая фаза в развитии русской революции, полная драматической борьбы, в которой участвуют неравные силы: с одной стороны – демократические партии, благодушие и беспомощность которых стоят вполне на уровне их политической импотентности в защите демократии, с другой – динамическая и демагогическая партия большевиков, всенародно поклявшаяся уничтожить эту демократию. Поразительно, что ни одна демократическая партия не верит "бреду" Ленина, но тем решительнее и успешнее готовится Ленин к генеральному сражению. Враг, который самообманывается, всегда был его вернейшим союзником. Главное в начинающихся битвах по отношению к победе или поражению заключалось в том, что демократия не знала, как она должна себя защищать, но Ленин знал точно, как ее победить. Особой мудрости для выработки победоносной концепции по ее уничтожению и не требовалось, требовалось погуще творческой демагогии, бьющей в "болевые точки". На этом поприще тогдашние большевистские лидеры были никем не превзойденными мастерами. К тому же, чем дольше продолжалась война, тем больше увеличивалось и количество "болевых точек". Их конденсированное выражение нашли в лозунгах, которые предопределили победу большевиков: "война дворцам – мир хижинам", "немедленный мир без аннексий и контрибуций", "Вся власть Советам!", "Вся земля крестьянам", "Фабрики и заводы рабочим", "Немедленный созыв Учредительного собрания", "Национальное самоопределение вплоть до выхода из состава России нерусским народам". Ни одно из этих торжественных обещаний большевиков не было выполнено после их победы. Сепаратный "похабный" Брестский мир был заключен с аннексией и контрибуцией в пользу Германии (выход из России Украины, Польши, Прибалтики), вся земля была отдана по эсеровской программе крестьянам, чтобы через шесть месяцев объявить ее национализированной, заводы, и фабрики были национализированы, Учредительное собрание было разогнано, большевистская империя стала "единой и неделимой". Что же касается Советской власти, то она существовала в России и до победы большевиков, правда, только наполовину ("Двоевластие"), но она на второй же день после Октября превратилась одновременно и в ширму, достаточно импозантную, чтобы ввести народ в заблуждение, и в гениальную бутафорию, прикрывающую подлинную власть в государстве – тоталитарную партократию. Недаром Ленин говорил, что если бы не существовало такой готовой формы власти как Советы, то большевики никогда не пришли бы к власти, ибо выдвинуть в тех условиях лозунг "Вся власть большевикам!" означало бы совершить политическое харакири. Феноменально, что история с Советами, уже буквально по Марксу, повторяется дважды: сначала как трагедия, потом как фарс.

Судите сами. Более семидесяти лет партия проституировала Советскую власть как свою политическую прислугу, а теперь, вспомнив эту дряхлую и беззубую старуху, которой место в богадельне, на заслуженной от Ленина и Сталина персональной пенсии, партия, ничтоже сумняшеся, вновь бросает лозунг: "Вся власть Советам!" Блажен, кто верует в привидение...

Вернемся назад. Подготовка к Октябрьскому перевороту прошла через четыре этапа:

Первый этап: переворот Ленина в ЦК большевиков, только что разобранный нами.

Второй этап: июньская и июльская генеральная репетиция к будущему вооруженному восстанию.

Третий этап: попытка Корнилова предупредить переворот Ленина, которую сорвал Керенский, вооружив "красную гвардию" большевиков.

Четвертый заключительный этап: Октябрьский переворот.

Эти этапы я опишу только вкратце, так как более подробно о них я писал в другой работе ("Происхождение партократии", т.1).

Переворот Ленина в ЦК был необходимым и самым важным условием, для подготовки и успешного проведения задуманного им переворота против Временного правительства. Теперь каждый "партийный генерал" точно знал, что Ленин основательно овладел рядовой партийной массой и неповиновение приказам Ленина будет стоить ему места в самом ЦК и подконтрольных ему организациях. Отныне Ленину можно было противоречить лишь единодушием всего ЦК, как это было в марте и апреле, но не индивидуально или группами – Ленин легко их изолировал, как это и будет потом с Зиновьевым и Каменевым. Презрение к чужому мнению и нетерпимость к любой оппозиции – это входит в психологический синдром самоуверенного фанатика Ленина.

Глава IX

ДВА ЗАГОВОРА

Вопреки установившейся в историографии терминологии в 1917 году в России были не две революции – февральская и октябрьская, а только одна – Февральская демократическая революция. То, что произошло через девять месяцев – 25 октября 1917 года – была не революция, а антидемократический переворот, произведенный путем классического, но фундаментально организованного заговора, который создал условия для последовавшей затем тоталитарной революции в структуре власти и общества. В первые годы Советской власти сами его организаторы называли этот акт не октябрьской революцией, а октябрьским переворотом. Потом пошел в ход термин "Октябрьская революция", переименованная в 1935 г. лично Сталиным в "Великую Октябрьскую социалистическую революцию" (я видел на семинаре академика И.Минца в институте Красной профессуры корректуру первого тома "Истории гражданской войны в СССР", в которой название главы "Октябрьская революция" было переправлено рукой Сталина в "Великую Октябрьскую социалистическую революцию"). Конечно, Октябрьская революция великое и уникальное событие в истории человечества, как по своим утопическим целям, так и по своим чудовищным последствиям не только для России, но и для ряда других стран, втянутых в тоталитарный водоворот.

Ленин понимал свое политическое призвание как глобальное, но его действия увенчались успехом только в регионально-российском масштабе. В русской революционной стратегии и тактике он был неотразим, но его прогнозы будущего в мировой политике и мировой экономике оказались абсурдными. Стоит вспомнить только его две фундаментальных, связанных между собой догмы, выдвинутые им в начале войны и официально проповедуемые его партией до сегодняшнего дня:

догма номер один: с конца XIX и в начале XX века мировой капитализм вступил в свою последнюю загнивающую, умирающую стадию развития;

догма номер два: в начавшейся мировой войне как гибель мирового капитализма, так и триумф мировой социалистической революции одинаково и фатально неизбежны.

Из этих догм он исходит, строя планы на переход к социализму в аграрной стране в ошибочном расчете, что отсталую крестьянскую Россию поддержит индустриально развитая социалистическая Европа. Дело русских начать социалистическую революцию, дело европейского и мирового пролетариата – завершить ее. Социалистическая Россия – лишь рычаг, при помощи которого он собирается перевернуть весь мир. Поэтому приступая к этой революции в России, в первый же день своего возвращения из заграницы, он выдвинул лозунг "Да здравствует мировая социалистическая революция!"

Все это надо иметь в виду, когда мы хотим понять, как беспросветный фанатизм Ленина рождает в нем нечеловеческую энергию, которую не может контролировать и обуздать даже его собственная партия. Власть любой ценой и при всех условиях, власть не через годы, а в ближайшие месяцы, не обычная, а тотально-диктаторская, однопартийная и социалистическая власть – такова его программа Над всем стратегическим планом Ленина, заставляющим его спешить, висит дамоклов меч со многими остриями, одинаково колющими: опасность выхода России из войны, опасность принятия закона об аграрной реформе, опасность созыва Учредительного собрания, – если все это случится еще в этом году, то никакая большевистская революция невозможна. После провала большевистского заговора для захвата власти в июльские дни сюда прибавился и личный мотив Ленина: если объявленный Временным правительством приказ о его аресте приведут в исполнение или, как он выражался в письме к Каменеву, его просто "укокошат", то в обоих вариантах тоже отпадает большевистская революция во главе с теми лидерами партии, которые еще вчера якшались с меньшевиками и которых Ленин только что поставил на путь "истинный". К тому же только Ленин и пара его доверенных лиц хорошо понимают, что если Временное правительство отважится на суд над Лениным и его сообщниками, то погибли не только они, но политически погиб и большевизм, ибо факты сотрудничества с немцами неоспоримы, в чем признавались и многие из сочувствующих большевикам. Ленин знал, что у него другого выбора нет, как победить в ближайшее время, ибо "горе побежденным!", а победителей, как известно, не судят!

Любая известная нам революция новой эпохи развертывалась и набиралась собственной динамики под лозунгами свободы против тирании, начиная от английской революции XVII в., французской революции XVIII в. и кончая революциями XIX века в ряде европейских стран. Главным содержанием русской Февральской революции 1917 г. тоже была борьба против царского самодержавия за свободную Россию. Россия достигла этой цели. Даже по Ленину Россия стала после Февраля "самой свободной страной в мире", но тогда спрашивается, зачем нужна России революция, если она "самая свободная страна в мире"?

Ведь чтобы поднять народ на новую революцию, нужна новая идея, более зажигательная, более популярная, чем идея свободы, чтобы она овладела массой и покорила ее. Такой идеи у Ленина нет. Иной идеологический попугай из марксизма-ленинизма скажет: была у Ленина такая идея – это идея социализма. В том-то и дело, что когда Ленин готовился захватить власть, он не считал нужным выпячивать и пропагандировать свою идею социализма как цель революции в крестьянской стране, что было, конечно, разумно. Вот почему в "Апрельских тезисах" в восьмом пункте он записал: "Не "введение" социализма наша непосредственная задача, а переход тотчас же лишь к контролю со стороны Совета Рабочих Депутатов за общественным производством и распределением".

Мастерство Ленина в русской политике в том и заключается, что у него воля к власти была развита сильнее, чем склонность к социализму. Его постоянная стратегическая философия – побеждает не идеология, а организация, – помогает ему и тут. Он точно знает, что не утопическая идея, а хорошо организованный заговор приведет его к власти. Методологией и технологией заговора Ленин владеет виртуозно до гениальности. Публикуя решения Апрельской конференции, он недвусмысленно сообщает, чем заменить или компенсировать отсутствие новой идеи для новой революции: "Для взятия власти... для удержания ее... необходима организация, организация, организация" (Ленин, ПСС, т.31, стр.456). Кто достаточно владеет языком Ленина, тот знает, что "организация, организация, организация" и есть приоритет организации над идеологией и трижды подчеркнутый код заговора. Большевиков Ленин давно выучил читать свой эзопов язык, а если враги не понимают, о чем речь, или поймут буквально, то это как раз на пользу дела. Когда я пишу о гениальности Ленина, то понимаю под этим не словоблудие советских фарисеев, а всепобеждающую "волю к власти" Ленина. Пожалуй, прав Суханов в трактовке ленинской гениальности:

"Я не задумываясь назвал бы Ленина человеком гениальным, памятуя о том, что заключает в себе понятие гения. Гений – это, как известно, "ненормальный" человек, у которого голова "не в порядке". Это сплошь и рядом человек с крайне ограниченной сферой головной работы, в какой сфере эта работа производится с необычайной силой и продуктивностью. Сплошь и рядом гениальный человек – это человек до крайности узкий, шовинист до мозга костей, не понимающий, не приемлющий, не способный взять в толк самые простые и общедоступные вещи. Таков был общепризнанный гений Лев Толстой, который по удачному выражению Мережковского был недостаточно умен для своего гения. Таков несомненно и Ленин, психике которого недоступны многие элементарные истины даже в области общественного движения".

Общепринятая схема в советской историографии говорит о существовании лишь одного единственного заговора захвата власти большевиками в октябре, а на деле был не один, а три заговора большевиков против Временного правительства: два неудачных – июньский и июльский, и один успешный – октябрьский заговор. Когда Ленин и его ученики потерпели поражение сначала в июне, а потом в июле в своей попытке свергнуть правительство, то оправдывались тем, что они якобы включились в вооруженные демонстрации солдат, матросов и рабочих, чтобы придать им "мирный", "организованный" характер. Именно эти дипломатические отговорки большевистских лидеров советские историки трактуют как факты, а не отговорки. Это историческая фальсификация. Что же происходило на деле сначала в июне и позже в июле? На этот счет имеются объективные исторические факты, засвидетельствованные как большевистскими действиями, так и авторитетными свидетельствами участников событий того времени. Я ограничусь здесь лишь двумя из них.

По свидетельству одного из лидеров Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов и антиленинского крыла РСДРП Церетели первый заговор против правительства большевики организовали в июне. Вот что он рассказывает в своих "Воспоминаниях":

"Руководимый Лениным большевистский ЦК приступил к подготовке выступления 10 июня для свержения коалиционного правительства и для захвата власти большевистской партией. Все подробности этого плана, выработанного на конспиративном заседании большевистского ЦК, теперь известны. Их впервые опубликовал в своих "Записках о революции" Суханов на основании сведений, сообщенных ему после Октябрьской революции членами большевистского ЦК, участниками заговора 10 июня. Точность этих сведений несомненна, так как четвертая книга "Записок о революции" Суханова, в которой они напечатаны, вышла в свет в 1922 г., когда еще были живы все участники заговора. И хотя "Записки о революции" получили широкую известность в советской России, ни ЦК большевистской партии, ни отдельные лица, поименно названные Сухановым, – Ленин, Каменев, Зиновьев, Сталин, Стасова, Невский, Подвойский – не сделали ни малейшей попытки подвергнуть сомнению точность сообщенных Сухановым фактических данных".

Добавим от себя, что сам Ленин не только лично читал "Записки о революции", но даже написал о них критическую рецензию, лестно отзываясь о личных качествах Суханова, но критикуя его, как "мелкобуржуазного" идеолога, отвергающего большевизм. Но Ленин не критикует его фактического изложения касательно большевистского заговора. Теперь обратимся к самому Суханову. В развернувшихся прениях 10 июня на заседании ЦК большевиков "группа Ленина не шла прямо на захват власти в свои руки, но была готова взять власть при благоприятной обстановке, для создания которой она принимала меры". Два участника заседания, а именно Сталин и Стасова, поддержанные руководителем "военной организации" Невским, предлагали довести начатое восстание до победного конца. Каменев и Зиновьев были против немедленного восстания. Обе эти крайние позиции были отвергнуты, и принят план Ленина, сущность которого сводилась по Суханову к следующему:

"Ударным пунктом манифестации, назначенной на 10 июня, был Мариинский дворец, резиденция Временного правительства. Туда должны были направляться рабочие отряды и верные большевикам полки. Особо назначенные лица должны были вызвать из дворца членов кабинета и предложить им вопросы. Особо назначенные группы должны были во время министерских речей выражать "народное неудовольствие" и поднимать настроение массы. При надлежащей температуре Временное правительство должно было быть тут же арестовано. Столица, конечно, немедленно должна была на это реагировать. И в зависимости от характера этой реакции ЦК большевиков, под тем или иным названием, должен объявить себя властью. Если в процессе "манифестации" настроение будет для всего этого достаточно благоприятным, и сопротивление Львова-Церетели будет невелико, то оно должно быть подавлено силой большевистских полков и орудий".

Вернем слово Церетели, чтобы видеть, как развивались события дальше:

"Прокламации большевистской партии называли предстоящую демонстрацию "мирной". Но и содержание и тон этой прокламации, в которой каждое слово было рассчитано на то, чтобы довести призываемые на улицу массы до крайнего возбуждения, не оставляло сомнения в том, что дело шло о восстании, направленном на свержение правительства... Солдаты и рабочие призывались к тем же чувствам единства и взаимной поддержки, какими они проявлялись в дни февральского восстания".

В названной прокламации или в воззвании ЦК от 9 июня говорилось:

"Рабочие! Присоединяйтесь к солдатам... Все на улицу, товарищи!

Солдаты! Протяните руку рабочим... Ни один полк, ни одна рота не должна сидеть в казарме. Все на улицу, товарищи!

Вся власть Всероссийскому Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!" Положение сложилось не только парадоксальное, но и довольно пикантное: большевики предлагают меньшевистско-эсеровскому Совету во главе с меньшевиками Церетели и Чхеидзе и эсерами Керенским и Черновым взять власть, а они решительно отказываются от такой власти! Хитроумная тактика Ленина сводилась к двойной провокации: если лидеры меньшевиков и эсеров не примут на себя полноту власти, то дискредитируют себя в глазах массы, если же они провозгласят единую Советскую власть, то восстанет против нее офицерский корпус и демократическая Россия. В любом из этих вариантов произойдет большой политический кризис, которым большевики и воспользуются для захвата власти. Потом почти так и вышло, о чем речь пойдет ниже. Сейчас заметим, что подготовка большевиков к выступлению 10 июня происходила в то время, когда в Петрограде заседал первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов – 3-24 июня (16 июня - 7 июля) 1917 г.

Церетели писал в "Воспоминаниях", как Ленин реагировал, когда он на этом съезде Советов сказал, что "в России нет ни одной политической партии, которая говорила бы, дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет. Ленин вдруг неожиданно поднялся с места и крикнул: "Есть!" Это восклицание Ленина вызвало настоящую сенсацию". 9 июня на съезде выступил и Ленин с обоснованием своего знаменитого по всем советским учебниках истории "Есть!" Вот, что он сказал в ответ Церетели: "Я отвечаю "есть". Наша партия каждую минуту готова взять власть целиком (аплодисменты и смех). Вы можете смеяться, сколько угодно, если гражданин министр поставит нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ".

В сентябре, возвращаясь к эпизоду Церетели, Ленин еще раз обосновал решимость взять власть большевистской партии без коалиций с другими социалистическими партиями: "Я продолжаю стоять на той точке зрения, что политическая партия не имела бы право на существование... была бы жалким нулем во всех смыслах, если бы она отказалась от власти, раз имеется возможность получить власть".

Вернемся назад. Как только стало известно, что большевики решили 10 июня захватить власть, Временное правительство выпустило заявление, которое содержало ясное предупреждение в адрес большевиков: "Временное правительство призывает население к сохранению полного спокойствия и объявляет, что всякие попытки насилия будут пресекаться всей силой государственной власти". Первый съезд Советов, в подтверждение заявления Временного правительства, тоже принял воззвание, прямо обращенное к рабочим и солдатам Петрограда, в котором сказано, чтобы 10 июня "ни одной роты, ни одного полка, ни одной группы рабочих не было на улице... При существующем тревожном настроении в столице демонстрация с требованием низвержения правительства, поддержку которого Всероссийский съезд только что признал необходимой, не может не привести к кровавым столкновениям". На все эти призывы, воззвания и угрозы Ленин обратил бы ноль внимания, если бы в Петроград не начали срочно прибывать с фронта верные правительству войска. Ленин понял, что он лезет в несвойственную ему авантюру, которая может кончиться разгромом всей его партии и, поняв это, дал отбой. ЦК объявил, что демонстрация-восстание на 10 июня отменяется.

Выступая 11 июня на закрытом заседании Петроградского Совета, Ленин объяснил, почему ЦК отменил выступление 10 июня: "Даже в простой войне, – сказал он на этом заседании, – назначенные наступления приходится отменять по стратегическим причинам. Тем более это может быть в классовой борьбе, в зависимости от колебания среди мелко буржуазных слоев (под этим Ленин подразумевает меньшевиков и эсеров во главе Советов – А.А.). Надо уметь учитывать момент и быть смелым в решениях". Однако, одной своей цели Ленин определенно добился: он расколол меньшевистско-эсеровское большинство в Советах, что видно из речей их лидеров на собрании 11 июня, на котором подводились итоги и извлекались уроки из июньских событий.

На этом собрании Церетели заявил: "Ведь ни у кого из нас нет сомнения, что мы стояли перед лицом возможности кровавых столкновений на улицах Петрограда, подготовлявшихся большевистской партией, чтобы, в случае недостаточного отпора со стороны демократии, захватить власть и установить свою диктатуру. Осуществление этого плана было поручено военной организации (большевиков), имеющей свои разветвления во многих частях Петроградского гарнизона, кроме того вооруженным отрядам Красной гвардии... Нет никакого сомнения, что большевики держат в готовности свои силы, чтобы при более благоприятных условиях... с удвоенной силой предпринять новую авантюру, чтобы нанести смертельный удар демократическому строю. При таком положении мы не можем ограничиться идейной борьбой с большевизмом... Должны принять практическую меру... такой мерой является отобрание оружия у военных частей и Красной гвардии, отдавших себя в распоряжение большевистской партии... Это мое предложение было с живостью поддержано Гоцем, Либером, Ермолаевым, но оно натолкнулось на упорное сопротивление Дана, Богданова, Хинчука... При голосовании большинство высказалось против разоружения".

Это было на собрании Комиссии, созданной Съездом Советов для выработки резолюции в связи с провалом подготовки большевистского восстания. Вечером того же 11 июня вопрос о поведении большевиков и о мерах предупреждения их нового вооруженного выступления обсуждался на собрании руководителей всех фракций съезда. Описание хода этого собрания на страницах ленинской "Правды" от 13 июня целиком подтверждает, что раскол в лагере советского большинства стал неоспоримым фактом. Вот выдержки из "Правды":

"11 июня 1917 г. в помещении Кадетского корпуса произошло собрание, которое без всякого преувеличения можно назвать историческим... В нем участвовали все члены президиума Всероссийского съезда Советов, все члены бюро фракций, участвующих на съезде. Всего около 100 человек, среди которых были вожди всех партий (кроме Ленина – А.А.). В повестке дня стоял вопрос о несостоявшейся демонстрации 10 числа. Докладчиком от комиссии, образованной для "подготовки" этого вопроса, выступает Дан. Он предлагает резолюцию против большевиков... То, что делали большевики, было "политической авантюрой". В будущем отдельные демонстрации отдельных партий допустимы только с ведома Советов... Воинские части могут вызываться на демонстрацию только Советом. Те партии, которые не подчиняются этим решениям, ставят себя вне рядов демократии и не могут оставаться в Советах... Предложение Дана вызывает протесты даже среди меньшевиков... Вне очереди Каменев дает ряд справок... Церетели предоставляется слово вне очереди... Он бледен, как полотно, сильно волнуется. В зале воцаряется напряженное молчание:

"Резолюция Дана не годна. Теперь не такие резолюции нужны, – говорит Церетели. – То, что произошло, является не чем иным, как заговором, заговором для низвержения правительства и захвата власти большевиками, которые знают, что другим путем эта власть им никогда не достанется. Заговор был обезврежен в момент, когда мы его раскрыли. Но завтра он может повториться... То, что делают теперь большевики, это – уже не идейная пропаганда, это – заговор. Оружие критики сменяется критикой с помощью оружия... У тех революционеров, которые не умеют достойно держать в своих руках оружие, нужно это оружие отнять. Большевиков надо обезоружить... Заговора мы не допустим...

– Господин министр, если вы не бросаете слов на ветер, вы не имеете права ограничиваться речью, арестуйте меня и судите за заговор против революции, – заявляет Каменев. Большевики покидают собрание".

Блестящий анализ Церетели как политической обстановки, так и стратегии большевиков захватить власть путем заговора, не произвел на большинство меньшевиков и эсеров никакого впечатления. Однако через три недели сбылось зловещее пророчество Церетели: если не обезоружить, то большевики повторят свой заговор при первых же шансах на успех.

Об этом и поговорим теперь.

Политический фанатик, возомнивший себя избавителем человечества от его действительных или воображаемых бедствий, на внешний взгляд, иррационален, безотчетен, но он самоотвержен и, в силу своего мессианского образа мышления, обречен в своих действиях на рецидивы, пока не достигнет поставленной цели или не кончит личной трагедией. Фанатикам чужд всякий пессимизм, который сдерживал бы их от кажущихся безумств в борьбе за цель, они полны веры в себя и наделены глубокой интуицией, сопутствующей их успехам. Иррациональные для внешнего мира поступки и действия таких фанатиков вполне рациональны и разумны, если судить о них, исходя из психологического облика самих фанатиков. Они живут в другом мире, который не знает ни страха, ни сомнений, и настолько одержимы поставленной целью, что для ее достижения готовы пожертвовать и своей и миллионами чужих жизней. При всем этом они расчетливы в выборе средств, ведущих к цели наиболее кратчайшим путем. Кратчайший путь Ленина лежит через хаос и кровь, которые приведут к деморализации общества и дестабилизации в рядах правящего слоя. На языке Ленина это значит создать в стране искусственную "революционную ситуацию", когда народ выводится из-под контроля правительства. По этой части Ленин был мастер, какого еще не знала никакая революция. Ему благоприятствуют и много счастливых случайностей от немецкого "запломбированного вагона" и до абсолютного безволия Временного правительства. Все благоприятные для Ленина случайности тоже складываются из-за недооценки лидерами Временного правительства и Петроградского меньшевистско-эсеровского Совета опасности слева и ее преувеличенной переоценки справа. Опять приходится прибегать к сослагательному наклонению: если бы Ленина арестовали на русской границе, то пролетарская Россия не восстала бы в его защиту, а Апрельская конференция не состоялась. Если бы Ленина арестовали в мае 1917 г., когда были получены русской контрразведкой и министерством юстиции достоверные данные о немецких деньгах, не было бы июньского восстания большевиков. Если бы обезоружили большевиков, Красную гвардию и пробольшевистские воинские части, тогда не было бы июльского восстания. Если бы после июльского восстания запретили бы большевистскую партию и Ленина искали бы не там, где его не было (а искали ли вообще?), тогда не состоялось бы выступление генерала Корнилова. Если бы для помощи против Корнилова не обратились к партии Ленина, освободив из тюрьмы всех ее лидеров, арестованных за измену в пользу Германии, к тому же вооружив большевиков и их Красную гвардию прямо из складов военного ведомства, тогда большевики не организовали бы третий и успешный октябрьский заговор. Все это на юридическом языке называется преступным бездействием. Трагедия в том и заключается, что правительство и Совет действовали или бездействовали не злонамеренно, а в силу ложно понятой демократии как абсолютной ценности, на священные основы которой нельзя посягать даже в условиях грозной войны. Более того, нельзя наказывать даже тех, кто организует вооруженные заговоры против демократического правительства, толкая в бездонную пропасть страну, которая находится в смертельной схватке с внешним врагом. Разброд и раскол, которые Ленин спровоцировал в лагере врага, его беспомощность и полная безнаказанность толкнули Ленина на подготовку нового восстания, чему благоприятствовала также и новая обстановка, сложившаяся в связи с новым, но безуспешным наступлением военного министра Керенского на фронте. • Большевистская партия была единственной политической партией, которая сумела создать свою разветвленную военно-политическую сеть в армии и во флоте, опираясь на "приказ №1" меньшевистско-эсеровского Петроградского Совета. В том-то и отличие большевиков от меньшевиков и эсеров, что там, где те бросали революционные лозунги на ветер, большевики шли глубоко под землю, чтобы подобно кротам рыть под фундамент здания, которое его незадачливые архитекторы величаво окрестили пустословием: "революционная демократия"! (Ленин: "Революционная демократия не годится, пустая фраза").

Вот некоторые показатели военно-политических успехов партии среди вооруженных сил России во время трех революций. Уже в революции 1905-1907 годов большевики начали создавать не только "боевые дружины" из гражданских лиц, но и закладывать основы по созданию ячеек из самих военных, для чего издавались специальные солдатские газеты ("Казарма", "Солдатская жизнь" и т. д. Всего около 25 газет). Исключительное внимание большевики уделили во время Первой мировой войны созданию военных организаций и военной печати на фронте, особенно такая работа усилилась после возвращения Ленина в Петроград. Сейчас же после своего возвращения в апреле Ленин учредил специальную "Военную комиссию" ("Военка") при ЦК. Начали регулярно выходить около 15 военных газет, среди которых была такая популярная газета как "Солдатская Правда".

Учитывая уроки провалившегося июньского заговора, Ленин решил произвести более строгую централизацию военных организаций и военных кадров, для чего он созывает Всероссийскую военную конференцию фронтовых и тыловых организаций партии (16-23 июня 1917 г.). На ней было представлено 43 фронтовых и 17 тыловых организаций (26 тысяч большевиков-военных, накануне Октября их стало уже около 50 тысяч). С докладами о текущем моменте, а также по аграрному вопросу (ведь армия крестьянская) выступил сам Ленин, ориентируя свои военные организации на новый заговор. В резолюцию, принятую конференцией на этот счет, Ленин записал: "Самым энергичным образом всесторонне готовить силы пролетариата и революционной армии к новому этапу революции". Под "новым этапом" все, кроме Временного правительства, понимали именно новый, будущий июльский заговор. На конференции был утвержден Устав военных партийных организаций, в котором была установлена структура военно-партийной иерархии от первичной организации – ротной ячейки и до Всероссийского бюро военных организаций при ЦК, как высшей инстанции. Туда были избраны будущие военные руководители октябрьского переворота: Антонов-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко, Невский, Мехоношин, Аросев, Дашкевич, Корганов, Мостовенко, Нахимсон, Киров и другие (потом все они убиты Сталиным и его чекистами). Возглавлял бюро Подвойский.

После того, как большевики вместе с эсерами завоевали большинство на выборах в Петроградский Совет (сентябрь 1917), был создан Военно-революционный Комитет при Совете для руководства военными ячейками в Петроградском гарнизоне и для контроля над действиями самого гарнизона, куда вошли те же лица плюс группа левых эсеров. Для маскировки лица Военно-революционного Комитета и его истинного назначения, как будущего органа восстания гарнизона, во главе Комитета был поставлен левый эсер Лазимир, замененный накануне Октября Подвойским. Если быть точным в характеристике будущего октябрьского переворота, то он был военно-политическим переворотом большевистских прапорщиков и крестьянских солдат, которому петроградские рабочие одолжили желаемую Лениным бутафорию под названием "Пролетарская революция". Недаром и первым Верховным Главнокомандующим русской армии после Октября был тоже прапорщик Крыленко.

Но вернемся к теме. Насколько эффективна была антивоенная пропаганда большевиков на фронте, настолько же беспомощны были против нее правительство и Советы, о чем говорят не только провал июньского наступления Керенского на фронте (56 тысяч убитыми и ранеными), но и свидетельства таких авторитетных генералов, как Брусилов и Клембовский. Главнокомандующий фронтом генерал Брусилов говорил, что никто, начиная от командиров роты и кончая Главнокомандующим, не имеет власти над солдатами. Другой боевой генерал, Клембовский, в безнадежном отчаянии спрашивал себя и других, что делать, чтобы восстановить дисциплину? Керенский отвечал, что надо ввести смертную казнь! Клембовский возражал: "Ввести смертную казнь? Но возможно ли казнить целые дивизии? Судебное преследование? Но тогда сидела бы половина армии в Сибири..." Вот так хорошо сработали немецкие деньги и "негласная тройка" – Парвус, Ганецкий, Ленин.

В этих условиях и совершенно кстати для большевиков происходит серьезный кризис Временного правительства под прямым влиянием интенсивной большевистской пропаганды по национальному вопросу. В полном созвучии с германской стратегией расчленения Российской Империи, но уже по другим, практическим мотивам, был и лозунг Ленина по национальному вопросу: "право нерусских народов на самоопределение вплоть до выхода из состава империи". Лозунг Ленина был чисто тактическим, и он не собирался разрешить кому бы то ни было такой выход из России, если сам придет к власти. Однако с самого начала войны, сотрудничая, как мы это видели, с украинскими независимцами, Ленин особенно подчеркивал исторически и политически оправданное право Украины на выход из России и образование своего государства. Украинское движение за независимость вышло из-под контроля правительства не столько, конечно, благодаря большевистской демагогии, сколько в силу мощной внутренней динамики, что привело к изданию 10 июня 1917 г. Украинской радой первого "Универсала" (эта дата, видимо, случайно совпала с датой запланированного первого восстания большевиков). Первый "Универсал" объявил автономию Украины с созданием собственного правительства. Чтобы предупредить окончательный выход Украины из России, в Киев ездила делегация Временного правительства в составе Керенского, Церетели и Некрасова, которая признала "внутреннюю автономию" Украины. Тогда, в знак протеста, из состава правительства вышли 3 июля кадетские министры А.А.Мануилов, Д.И.Шаховской и А.И.Шингарев. Этот кризис правительства Ленин постарался превратить в общегосударственный кризис, оправдывающий попытку его нового восстания. Сама подготовка, конечно, началась раньше, независимо от правительственного кризиса и объявления украинской автономии. И тут Ленин проявил высокое мастерство заговорщика. Чтобы ввести в заблуждение правительство, было принято решение о тактическом распределении ролей: Петроградский Комитет и районные Комитеты Петрограда ведут активную пропаганду в казармах и на заводах, призывая солдат и рабочих выйти 3 июля на всеобщую демонстрацию под лозунгом "Вся власть Советам!", а ЦК большевиков должен "удерживать" массу от демонстрации, но если она "стихийно" возникнет, то возглавить ее, чтобы придать ей "мирный" и "организованный" характер. Об этой двойной роли ЦК большевиков писал и Церетели в своих "Воспоминаниях":

"Характерно было поведение большевистского ЦК, который до 11 часов вечера 3 июля выдерживал роль противника выступления солдатских и рабочих масс на улице. Этот высший орган большевиков старался создать впечатление, что призывы к выступлению, начатые агитаторами партии с 4 часов пополудни и поддержанные сначала районными комитетами, а затем и Петроградским Комитетом партии, делались без его ведома и под влиянием стихийно возникшего движения масс."

Что речь шла о маскировке стратегической цели выступления, а именно захвата власти, свидетельствует совместное "Обращение" ЦК и ПК в ночь с 3 июля на 4 июля, которое гласит: "Товарищи рабочие и солдаты Петрограда!... Пусть Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов возьмет власть в свои руки. Такова воля революционного населения Петрограда... Вчера революционный гарнизон Петрограда и рабочие выступили, чтобы провозгласить этот лозунг: "Вся власть Советам!" Это движение, вспыхнувшее в полках и на заводах, мы зовем превратить в мирное, организованное выступление всего рабочего, солдатского и крестьянского Петрограда". Если выступление масс окажется достаточно мощным и внушительным, а весь гарнизон выйдет с оружием в руках на улицу под лозунгом "Вся власть Советам!", то Ленин решил взять власть, но если перевес окажется на стороне правительства, то распустит демонстрацию, – это подтверждают даже большевистские источники. Этим же двуличием характеризуется и цитированное "Обращение": рядом с замаскированным призывом к восстанию для захвата власти, как его цели, стоит и совершенно противоположный лозунг: чтобы выступление было "мирным и организованным". Но даже неискушенный в тактико-стратегической концепции ленинизма легко поймет, что призыв к "мирному и организованному выступлению" служит совершенно другой цели: для юридического алиби, если Ленин провалится, как это потом и случилось. Это тоже характерная черта большевистского тактико-стратегического искусства, что оно всегда и довольно ловко умеет маскировать свои агрессивные намерения в формулировках миролюбия и оборонительных акций. Забегая вперед, отметим, что уже Троцкий, создавая военно-революционный Комитет при Петроградском Совете для захвата власти, писал, что большевики намеренно выдавали его за орган "обороны" Петрограда на случай оккупации его немцами, которым якобы собирался сдать столицу Керенский. Величайшее преимущество Ленина в наступательной стратегии заключалось еще в том, что его враги категорически не верили ему, что он способен захватить власть, а если захватит ее, то не способен удержать ее, но если он чудом все-таки удержится у власти, то не способен управлять Россией. Укажу только на пару примеров, касающихся наиболее видных деятелей так называемой "революционной демократии". Прежде всего, как указывалось, стратегию захвата власти в "Апрельских тезисах" Ленина никто в России – ни справа, ни слева – решительно не понял. Газета Плеханова "Единство", как мы знаем, назвала ее "бредом". Ленин ответил: "Господин Плеханов в своей газете назвал мою речь "бредом". Очень хорошо, господин Плеханов. Но посмотрите, как вы неуклюжи, неловки и недогадливы в своей полемике. Если я два часа говорил бредовую речь, как же терпели бред сотни слушателей? Далее. Зачем ваша газета целый столбец посвятила изложению бреда? Не кругло, совсем не кругло у вас выходит".

Как же реагировал Плеханов на эти вопросы Ленина? Только анекдотами и пересказом... Чехова и Гоголя. "Бред бывает, – писал Плеханов, – иногда весьма поучителен в психиатрическом или в политическом отношении. И тогда люди, занимающиеся психиатрией и политикой, посвящают ему много времени и места. Укажу на "Палату №6" Чехова. Она составляет целую книжку. В ней излагается самый несомненный бред, а между тем занялся же воспроизведением этого бреда очень большой художник... Или возьмем "Записки титулярного советника Аксентия Ивановича Поприщина"... И она (вещь) читается с большим интересом, и никто не пожалуется на то, что она занимает несколько "столбцов". То же и с тезисами Ленина... Я только сравниваю его тезисы с речами ненормальных героев... И думается мне, что тезисы эти написаны как раз при той обстановке, при которой набросал одну свою страницу Аксентий Иванович Поприщин. Обстановка эта характеризуется следующей пометой: "Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает что такое".

Таково было понимание стратегии большевизма основоположником русского марксизма и русской марксистской философии, бывшим учителем Ленина, бывшим первым учеником своего первого ученика на Втором съезде партии в 1903 г., поддержавшим Ленина против Мартова при расколе. Плеханов оказался трагически легкомысленным в оценке Ленина и беспомощным в понимании человека, которого он назвал на том же съезде русским Робеспьером. Сам находясь в обворожительном "бреду" русской "абсолютной демократии", Плеханов усыпляет бдительность этой же демократии, рисуя Ленина сумасшедшим. Надо думать, что никто не был так благодарен Плеханову за такую характеристику, как сам Ленин. Демократическая Россия, наслаждаясь бредовыми сказками Ленина-Поприщина, сама рвалась в ту пропасть, к которой так уверенно и трезво подводил ее Ленин-стратег. Плеханов был не одинок в своем заблуждении насчет возможностей и планов Ленина. То же самое думали и непосредственные руководители Временного правительства и его союзники из Петроградского Совета. Лидер эсеров Виктор Чернов отозвался на те же "Тезисы" Ленина статьей, заглавие которой выдает не "бред" Ленина, а наивность автора: "Сильнее кошки зверя нет". Другой лидер эсеров – Керенский вообще считает Ленина этаким блуждающим Иванушкой, забывшим свое родство. Суханов приводит слова Керенского, что если бы у него было свободное время от многих государственных дел, то он легко убедил бы Ленина, что Ленин избрал ложный путь. Да и сам Суханов, один из руководителей первого состава Петроградского Совета, талантливый публицист, но страшный пустомеля в понимании ленинской политической стратегии, писал в органе Максима Горького "Новая жизнь", что Ленин может захватить власть, но справиться с гигантской государственной машиной он никак не может. Ленин удостоил Суханова и Горького хорошо известной статьей "Удержат ли большевики государственную власть?" Ленин ответил на свой собственный вопрос и на вопросы политических недоносков из "Новой жизни": мы совсем не собираемся овладеть гигантской государственной машиной России, а хотим ее разрушить до основания, исходя из указания Маркса, а это мы вполне можем сделать, поставив на ее место Советы. Что же касается того, справимся ли мы с управлением Россией, то почему Россией не могут управлять 240 тысяч большевиков, если ею управляли раньше 130 тысяч помещиков?

Перейдем к самим событиям 4-5 июля. На призыв большевиков отозвались и прибыли к резиденции Петроградского и Всероссийского Совета – к Таврическому дворцу – части первого пулеметного полка, которые вел большевик, прапорщик Семашко. Из Красного Села пешком прибыл запасной полк "для защиты революции", который Суханов называет большевистской "повстанческой армией". От Путиловского завода прибыла рабочая демонстрация, среди которой было много вооруженных людей из "Красной гвардии". Но самая грозная сила, матросский штурмовой отряд в 20 тысяч человек во главе с Раскольниковым и Рошалем выгрузился с сорока различных судов в портах Петрограда и прямо направился к дворцу Кшесинской в распоряжение ЦК партии большевиков, который обитал в дворце этой знаменитой балерины. Существуют свидетельства о дальнейшем развитии событий и о провале нового заговора, расходящиеся между собой только в деталях. Но главный организатор июльского выступления, который только один знал и один был вправе дать команду захватить власть, – Ленин никогда не высказывался, почему не удался и этот второй его заговор. Но одно можно сказать определенно: его приказ матросам, солдатам и рабочим 4 июля был двусмысленным. Они должны были захватить власть, если удастся арестовать министров-социалистов. Отправляя их к Таврическому дворцу, Ленин не был конкретен в поставленных перед ними задачах. Для полноты картины июльских событий надо добавить, что поведение Ленина объяснялось тем, что он не был единственным вдохновителем июльского восстания. Два других лидера выступления были деятели, которые еще не входили в большевистскую партию и поэтому не принадлежали к высшему руководству партии – к ЦК. Ими были Троцкий и Луначарский, вожди так называемой социал-демократической "межрайонной организации". Эта организация возникла в ноябре 1913 г. накануне войны в Петрограде. Туда входили все "диссиденты" из меньшевистской и большевистской партий, которые разошлись со своими партиями по тактическим вопросам, оставаясь убежденными социал-демократами. Официально она называлась "Межрайонной организацией объединенных социал-демократов", а ее членов называли "межрайонцами". Они преследовали цель объединения меньшевиков и большевиков в новую единую партию. Когда выяснилась безнадежность достижения такой цели, "межрайонцы", как в вопросах отношения к войне, так и стратегических вопросах захвата власти полностью стали на точку зрения Ленина раньше, чем его собственный ЦК. Недаром руководители старого ЦК обвиняли Ленина, что "Апрельские тезисы" – это сплошной троцкизм. Лидерами "межрайонцев" были бывший меньшевик Троцкий и бывший большевик Луначарский. Как совпала позиция Ленина и Троцкого в вопросах войны и революции, Троцкий рассказал в "Моей жизни":

"В Нью-Йорке, в начале марта, я написал серию статей, посвященных классовым силам и перспективам русской революции. В те же самые дни Ленин посылал из Женевы в Петроград свои "Письма издалека". Писавшиеся в двух пунктах, отделенных океаном, эти статьи дают одинаковый анализ и одинаковый прогноз. Все основные формулировки – отношение к крестьянству, к буржуазии, к Временному правительству, к войне, к международной революции, – совершенно тождественны. На оселке истории здесь была сделана проверка отношения "троцкизма" к ленинизму... Я не знал о ленинской установке... Я давал ту же перспективу, ту же стратегическую линию, что Ленин... Ленинская установка была в тот период его единоличной установкой. Никто из руководителей партии, находившихся в России, и в мыслях не имел курса на диктатуру пролетариата, на социалистическую революцию... Когда, по приезде в Россию (в мае 1917), я сказал Каменеву, что меня ничто не отделяет от знаменитых "Апрельских тезисов" Ленина, Каменев ответил только: "Еще бы!"... Керенщина казалась в те дни всемогущей. Большевизм представлялся "ничтожной кучкой"... И в то же время Ленин уверенно вел партию к величайшим задачам. Я впрягся в работу и помогал ему".

Все это так и было. Троцкий и Луначарский были первыми и наиболее яркими помощниками Ленина в подготовке всех трех заговоров – июньского, июльского и октябрьского, а членам своего ЦК, бывшим противникам "Апрельских тезисов", Ленин доверял менее ответственные роли, видя, как они без всякого энтузиазма впряглись в его тележку, которую Ленин, опираясь не на свой ЦК, а на Троцкого и его "межрайонцев" превратил в локомотив будущей Октябрьской революции. Достаточно назвать только несколько имен интеллектуалов, активных руководителей Октября из "межрайонцев", чтобы оценить их вклад в дело Ленина: Троцкий, Луначарский, Урицкий, Мануильский, Володарский, Иоффе, Юренев, Антонов-Овсеенко и десятки других. Каждый из них не только яркая личность, но и цельное понятие в русском социалистическом движении, тогда как, например, о существовании Сталина мало кто знал в широкой партийной массе. Ближайшие соратники Ленина – Зиновьев и Каменев вообще были против всей заговорщической стратегии Ленина и Троцкого. 3 июля 1917 г. в ЦК у Ленина происходило совещание с участием избранных лиц (в числе которых были Троцкий и Луначарский), посвященное закрытым директивам для непосредственных предводителей выступления 4 июля. Ленин был настолько скрытен в оглашении стратегической цели выступления 4 июля, – а именно перевести демонстрацию в восстание для свержения правительства, захватив сначала власть над Советами, Центральным и Петроградским, с тем, чтобы легче было свергнуть само правительство, – что этого плана Ленина не знал даже и самый узкий круг. Это видно даже из того, что Троцкий высказался за то, чтобы солдаты и рабочие вышли на демонстрацию без оружия, раз демонстрация "мирная". Каменев доказывал, что для демонстрации сейчас не подходящее время, надо ограничиться митингами на заводах, фабриках и в казармах. Но Ленину нужна была демонстрация "мирная", но обязательно вооруженная. Поэтому он предложил редакции "Правды" и ч работникам большевистского штаба, чтобы те на вопросы из казарм, выйти ли им на демонстрацию с оружием в руках, ответили уклончиво. Это задание Ленина, по свидетельству члена редколлегии "Правды" Демьяна Бедного, Сталин, например, выполнял более изобретательно: на запросы из казарм, выйти ли солдатам на демонстрацию с оружием, Сталин неизменно повторял одно и то же: "Это вам виднее, мы, журналисты, свое оружие – карандаш – всегда носим с собой". Однако активиста партии в казармах открыто требовали, чтобы солдаты на демонстрацию вышли вооруженными. План Ленина видимо был тот же, что и во время июньского заговора: солдаты и рабочие окружают Таврический дворец, требуя, чтобы социалистические министры – Керенский, Чернов. Церетели и Скобелев – выходили к ним выслушать требования демонстрантов и, независимо от их ответов, арестовывают их тут же. Вот тогда кадетские министры сами разбегутся, а Ленин объявит, что требование народа исполнено: "Вся власть Советам!" Новое правительство будет не однопартийное, а коалиционное из большевиков во главе с Лениным и из "межрайонцев" во главе с Троцким. Косвенное подтверждение такого замысла Ленина мы находим во многих воспоминаниях современников и участников июльских событий. Вот как развивались эти события в изложении Суханова, когда вооруженные солдаты из Кронштадта, запасной полк из Красного Села и пулеметный полк из Петроградского гарнизона тесным кольцом окружили Таврический дворец:

"Во вторник, 4 июля, я вышел на улицу около 11 часов. При первом же взгляде вокруг было ясно, что беспорядки возобновились. Повсюду собирались кучки людей. Половина магазинов закрыта. Трамваи не ходят. Чувствовалось большое возбуждение – с колоритом озлобления, но отнюдь не энтузиазма. Разве это только и отличало 4 июля от 28 февраля во внешнем облике Петрограда. В группах людей что-то говорили о кронштадтцах. Я спешил в Таврический дворец. Чем ближе к нему, тем больше народа... Масса вооруженных солдат... В сквере так густо, что трудно пройти... Броневики возвышаются над толпами. В залах совершенно та же самая картина, что и в первые дни революции. Страшная духота. Окна открыты и в них лезут вооруженные солдаты. Я не без труда пробираюсь к комнатам ЦИК. В зале много народа... Луначарский с кем-то горячо спорил... он бросил мне, не здороваясь, сердитые слова: Я только что привел из Кронштадта 20 тысяч совершенно мирного населения... Я, в свою очередь, широко раскрыл глаза: Да? Совершенно мирного? Кронштадтцы, несомненно, были главной ставкой партии Ленина и главным решающим фактором в его глазах... В часы ночных колебаний Кронштадт стал единственным козырем тех членов большевистского ЦК, которые отстаивали восстание... Это "мирное население" в двадцать тысяч человек с оружием и со своим оркестром направилось к дому Кшесинской... Кронштадтцев вели известные большевики Рошаль (этот старый большевик был специально откомандирован ЦК в Кронштадт – А.А.) и Раскольников. И они привели их к Ленину. Шансы восстания и переворота вновь поднялись чрезвычайно высоко... Сейчас была возможность произвести желанный переворот".

Однако, в виду колебания большинства ЦК и неуверенности, как себя поведет советское большинство, на чьей стороне будет Петроградский гарнизон, Ленин и сам начал сомневаться в реальности своего плана, но еще не сдался. Это сказалось как раз в тот решающий момент, когда согласно первоначальному замыслу Ленина кронштадтцы приступили к арестам министров-социалистов. Вот как описывает Суханов арест первого социалистического министра земледелия эсера Чернова, за которым должны были последовать, вероятно, аресты и других министров-социалистов:

"Моя старая знакомая эсерка, бледная и потрясенная до крайности: – Идите скорее... Чернов арестован... Кронштадтцы... Вот тут во дворе... Надо скорее, скорее... Его могут убить!... Я бросился к выходу. И тут же увидел Раскольникова... Я взял его за руку, объясняя в чем дело... Раскольников (на требование освободить Чернова) подавал двусмысленные реплики... Чхеидзе предложил Каменеву, Мартову, Луначарскому и Троцкому поспешить на выручку Чернова... Где были другие, я не знаю, но Троцкий поспел вовремя".

Остальное рассказывают Троцкий и Раскольников. Вот выдержки из "Моей жизни" Троцкого:

"Весть об аресте Чернова и грозящей ему расправе проникла во дворец..."

Дальше я предоставляю слово Раскольникову, лейтенанту Балтийского флота, приведшему на демонстрацию крондштадтских матросов:

'Трудно сказать, сколько времени продолжалось бы бурливое волнение массы, если бы делу не помог тов. Троцкий. Он сделал резкий прыжок на передний кузов автомобиля (в который посадили Чернова) и широким энергичным взмахом руки подал сигнал к молчанию... Водворилась мертвая тишина. Громким, отчетливым металлическим голосом Лев Давидович произнес речь и закончил ее вопросом: "Кто за насилие над Черновым, пусть поднимет руку... – никто даже не приоткрыл рта – гражданин Чернов, вы свободны, – торжественно произнес Троцкий". Тех матросов, которые искали в залах Таврического дворца меньшевистских министров Церетели и Скобелева и эсеровского министра Керенского вернули обратно. Только потому, что приказ Ленина Раскольникову был двусмысленным, а приказ Троцкого освободить Чернова Раскольников, по всей вероятности, ошибочно оценил, как исходящий от Ленина, июльский заговор Ленина сорвался. В июльской демонстрации большевиков, как и в предыдущей июньской демонстрации, участвовало по советским данным около 500.000 человек. Небольшевистские источники считают эту цифру преувеличенной.

Это было в последний раз, когда "революционная демократия" проявила какую-то волю к жизни и мужество в отпоре заговорщикам Ленина. Ничего подобного она не проявит, когда эти же заговорщики через месяца три-четыре с ледяным хладнокровием толкнут Россию в пучину чудовищных бедствий, из которой она не может выкарабкаться до сих пор.

Единственная причина, почему Ленин и его партия отважились на новый заговор, заключалась в том, что, объявив приказ об аресте Ленина и Зиновьева и арестовав некоторых его соратников (Троцкого, Луначарского, Каменева, Крыленко, Раскольникова, Коллонтай), которых, конечно, очень скоро освободили, Временное правительство и ЦИК Советов не осмелились судить заговорщиков. Напрасно Ленин считал, что правительство и Советы додумаются до таких радикальных мер, как роспуск партии и физическая расправа над ее вождями. Вот свидетельство Троцкого: "5 июля утром я виделся с Лениным. Наступление масс уже было отбито. "Они теперь нас перестреляют, – говорил Ленин, – самый подходящий момент для них". Но Ленин переоценил противника... – не его злобу, а его решимость и способность к действию". Ленин довольно скоро убедился, что имеет дело с политическими дилетантами, оказавшимися по случайному стечению обстоятельств на гребне революционной волны. Сам Ленин из своего поражения вывел ценную для партии доктрину о восстании, как о "науке и искусстве", когда писал:

"Никогда не играть с восстанием, а начиная его, знать твердо, что надо идти до конца. Необходимо собрать большой перевес сил в решающий момент, ибо иначе неприятель, обладающий лучшей подготовкой и организацией, уничтожит повстанцев.

Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление. "Оборона есть смерть вооруженного восстания". Надо стараться застать врасплох неприятеля" (Ленин, T. XXI, стр.319-320). Так Ленин поступил в октябре 1917 года.

Глава X

КОРНИЛОВ, КЕРЕНСКИЙ, ЛЕНИН

Еще раз возвращаясь к вопросу – был ли Ленин неизбежен, а Октябрь закономерен, можно ответить положительно, но совершенно в другом смысле, чем сочинители марксистских схем. Соблазняет аналогия с постановкой вопроса Нестором о "призвании варягов", чтобы они навели порядок на Руси. Модернизируем его постановку вопроса: "Откуда есть пошла большевистская Русская земля и откуда большевистская Русская земля стала есть?" Если верить Нестору, варяги были приглашены самим народом, чтобы они господствовали над ним, но большевистских "варягов" никто не приглашал, они сами навязали свое господство народу силой. Если вся историческая конструкция автора "Повести временных лет" построена на легендах, приумноженных его наследниками, и поэтому маловероятных, то летописцу большевистской Руси и жизни и деятельности ее основоположника нет нужды копаться в легендах, в его распоряжении бесспорные исторические документы о действиях и авторитетные творения самого главы большевистской Руси. Вот в свете анализа этих документов, с одной стороны, поражаясь узостью в понимании исторического предназначения "Великих реформ" Александра II его сыном и внуком, с другой стороны, да еще приплюсовав сюда дремучее тупоумие Временного правительства, приходишь к выводу: Ленин был неизбежен, а Октябрь закономерен. Ленин был неизбежен не в силу социологических законов, а в силу политической конъюнктуры и его личных качеств: фанатик утопии, гений заговора – он знал, что дорога к диктатуре лежит через организованную анархию. "Если ты хочешь оседлать Россию, то погрузи ее сначала в тотальный хаос", – таким мог быть девиз всей его революционной карьеры, если бы он смел высказать вслух свои затаенные мысли. Трагический оборот в истории России XX века с ее двумя несчастными для страны войнами – ему не только сопутствовал, но и толкал его к организации хаоса. Есть тут и психологическая связь между хаосом и диктатурой. Никогда у людей не бывает такой ностальгии по жесткому порядку и сильному человеку, как во время хаоса, разложения и одичания нравов в обществе. Обычно бывает так: чтобы ликвидировать хаос и непорядок, учиненные старыми правителями, на сцене появляются совершенно новые люди, которым приходится очень туго, чтобы успешно справиться с наследием своих предшественников. А у Ленина и его большевиков все обстояло проще: они же организовали хаос, они же и ликвидируют его созданием такой абсолютной диктатуры, по сравнению с которой опричнина Ивана Грозного кажется нам изобретением политического дилетанта, а режим Николая II после "Манифеста 17 октября" – полнейшей демократией. Именно поэтому Октябрь был неизбежен и закономерен в революционном творчестве Ленина. Но он был противоестественен даже в социологических категориях самого марксизма. Правда, в раннем марксизме – в "Коммунистическом манифесте" сказано: "Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя". Но, во-первых, в этом "Манифесте" ни слова нет о "диктатуре пролетариата", наоборот, там сказано что целью "рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии". Во-вторых, в "К критике политической экономии" (1859) и "Капитале" (1867) Маркс подверг ревизии самого себя, когда выдвинул якобы открытый им новый закон, согласно которому переход от одной социально-экономической формации к другой происходит не путем насилия и не по декретам, а в силу взрыва имманентных противоречий внутри старого строя, когда оно беременно новым. Но все, что Маркс писал после "Манифеста", Ленину не указ. Ему указ только тезис о насилии.. Вся суть политической философии Ленина может быть сформулирована в трех словах: Насилие – бог истории. В этом Ленин переплюнул Маркса и Энгельса. Для Ленина без насилия нет ни пролетарской революции, так и пролетарской власти, осуществляемой не разными пролетарскими партиями, как говорят Маркс и Энгельс в "Манифесте", а только одной его собственной партией, для которой все другие пролетарские партии "предатели" и "изменники" социализма. Конечно, Ленин говорит, как и Маркс, что его цель – это демократия, но высшим выражением демократии он объявляет "диктатуру пролетариата", опирающуюся не на законы, а на насилие. Насилие осуществляется у Ленина вооруженной борьбой на путях к власти, а также духовным, политическим и социально-классовым террором после захвата власти, чтобы ее удержать.

Вернемся к событиям после июльских дней, а также к смене лозунгов и стратегических установок Ленина в новой обстановке. Ленин хорошо понимал, что если дело о немецких деньгах дойдет до суда без его участия, то именно потому, что он там не участвует, суд может иметь катастрофические последствия не только лично для него как политического деятеля, но и для существования всей его партии. Поэтому, чтобы предупредить суд, он действует двояко: с одной стороны, организует моральную поддержку против суда со стороны лидеров партий советского большинства, действуя через большевистскую фракцию в Совете, и, с другой стороны, готовит новое восстание против правительства. Что же касается общего направления политики, Ленин реагирует на подавление июльского восстания резким тактическим поворотом при неизменности старой стратегии. Он заявляет, что "Двоевластие" кончилось победой контрреволюции и что новое Временное правительство, возглавляемое теперь Керенским вместо Львова, является лишь прикрытием "военной диктатуры", которая якобы установилась в стране после подавления июльского восстания. Сами Советы, по мнению Ленина, превратились в "фиговый листок" победившей контрреволюции. Исходя из этого, Ленин объявляет снятым лозунг "Вся власть Советам", с чем не был согласен ЦК его партии. Отныне путь к власти лежит по Ленину не через Советы, а через вооруженное восстание, как будто он рассчитывал получить власть иначе, чем именно путем вооруженного восстания. В статье "Политическое положение" от 10 июля Ленин пишет:

"Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно. Лозунг перехода всей власти к Советам был лозунгом мирного развития революции в апреле, в мае, в июне, до 5-9 июля, то есть до перехода фактической власти в руки военной диктатуры. Теперь этот лозунг неверен... цель вооруженного восстания может быть лишь переход власти в руки пролетариата, поддержанного беднейшим крестьянством."

Но посмотрите на эту своеобразную "диалектическую" логику Ленина: он утверждает, что хотел взять власть "мирным путем" через Советы, а сам дважды пытался захватить власть путем вооруженного восстания. Даже тогда, когда восстановив лозунг "Вся власть Советам" после Корниловского выступления, Ленин получает большинство в Петроградском и Московском Советах, он все-таки устраивает в октябре новое вооруженное восстание, на этот раз победоносное. Политическая оценка Лениным сложившейся ситуации после июльских событий была не реалистической, а скорее эмоциональной. Победила не контрреволюция, не военщина, а – социалистическое большинство Советов, которое и поставило во главе Временного правительства эсера Керенского вместо бывшего кадета, а потом "прогрессиста" князя Г.Е. Львова. Это была победа "революционной демократии", что было в глазах Ленина хуже, чем победа капитализма и царизма вместе взятых.

Предупредить ленинский диктаторский социализм в данных условиях можно было только "демократическим социализмом", но не контрреволюцией справа. Поскольку обвинение в получении немецких денег бросало тень на всю русскую революцию против царизма, ЦИК Советов по предложению меньшевиков и эсеров осудил неправильное и ошибочное, по его мнению, уклонение от суда Ленина и Зиновьева и объявил себя "заинтересованным в суде над большевиками, обвиняемыми в получении немецких денег и в мятеже". Пока суд не докажет их невиновность в том и другом, ЦИК Советов постановил временно устранить их из своего состава. В отношении уже арестованных соратников Ленина, ЦИК не сделал даже этого. Суханов замечает: "Экзекуция, учиненная ЦИК над Лениным и Зиновьевым, по существу была вполне справедлива, это не значит, что она была политически допустима". Надо подчеркнуть, что как раз некоторые лидеры меньшевиков, задающих тон в Советах, такие как Дан, Мартов, Суханов, даже "околопартийный" Горький, как и многие из левых эсеров, были заинтересованы, чтобы Ленин и Зиновьев имели возможность через суд опровергнуть обвинение русских революционеров в получении немецких денег. Основоположник меньшевизма, главный враг Ленина в политике и идеологии, которого Ленин считал не только "изменником пролетариата", но и лидером "столыпинской рабочей партии", Мартов, и тот писал в своем приветствии от имени меньшевиков Шестому съезду большевистской партии: "Пользуемся случаем, чтобы выразить еще раз наше глубокое возмущение против клеветнической кампании, которая целое течение в русской социал-демократии стремится представить агентурой германского правительства". Однако, Ленин и Зиновьев категорически заявили, что судить их может только будущее Всероссийское Учредительное собрание и на его суд они явятся добровольно. И действительно, Ленин со своим правительством 19-го января 1918 г. "совершенно добровольно" явился на открытие Учредительного собрания и немедленно разогнал его, ибо, как известно, большевики получили на выборах этого собрания менее четверти голосов. Таким образом, Ленин до сих пор находится под судом если не России, то русской истории. С точки зрения как своих личных, так и интересов своей партии Ленин поступил очень разумно, ибо из всех большевистских лидеров, находящихся в России, только он и отчасти Зиновьев знали всю подноготную историю с немецкими деньгами, а члены "Заграничного бюро ЦК" большевиков – Радек, Ганецкий, Боровский, через которых эти деньги шли в Петроград, находились вне досягаемости русских властей. Возвращаясь к уже сказанному, надо еще раз подчеркнуть, что ЦИК Советов с самого начала поддерживал версию Ленина, что на него клевещут. Поэтому ЦИК Советов по предложению большевистской фракции, создал 5-го июля комиссию по расследованию обвинений против Ленина. ЦИК Советов опубликовал в "Известиях" от 6 июля 1917 г. следующее заявление:

"В связи с распространившимися по городу и проникшими в печать обвинениями В.Ленина и других политических деятелей в получении денег из темных немецких источников, Исполком доводит до всеобщего сведения, что им по просьбе представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования дела. Ввиду этого, до окончания работ комиссии, Исполком предлагает воздержаться от распространения позорных обвинений и от выражения своего отношения к ним и считает всякого рода выступления по этому поводу недопустимыми".

Это заявление составили и выпустили официальные лидеры меньшевистско-эсеровского большинства ЦИК Советов, лидеры, которых Ленин люто ненавидел и на которых он постоянно клеветал, как на "изменников" делу социализма и "лакеев буржуазии" – Церетели, Чхеидзе, Дан, Гоц и другие. Комиссия не смогла работать, так как Ленин категорически отказался даже письменно сотрудничать с ней, а тем более давать какие-либо показания перед самой комиссией. Ленин держал курс на выигрыш времени, отлично понимая, что в условиях продолжающейся тяжелой, уже ставшей для народа невыносимой, войны, время работает на него и против правительства.

В этих условиях происходит IV съезд большевистской партии (26-го июля - 3-го августа 1917 г.). Руководство съездом самовольно берет на себя Сталин, выступая с докладами, с которыми должен был выступать Ленин: Отчет ЦК и политическое положение в стране. В обоих докладах он проводит антиленинские установки (о Советах, о Временном правительстве). Хотя вопрос о явке Ленина на суд не был предусмотрен повесткой дня, и Ленин был решительно против, чтобы съезд партии вообще касался данного вопроса даже в прениях, Сталин добился его обсуждения. Ленин хорошо понимал всю опасность этой взрывчатой темы, если ее начнут обсуждать неискушенные в его политике партийные дилетанты или непосвященные в тайны закулисной истории немецких денег лидеры партии вступят в открытую дискуссию с правой печатью. Каждое неосторожное слово или необдуманный аргумент могут только повредить той линии защиты, которую избрал сам Ленин. Поэтому в специальном письме на имя съезда Ленин и Зиновьев предупреждали руководителей, чтобы те не допустили обсуждения вопроса об их явке на суд, мотивируя это, как указывалось, тем, что дело против них создано "контрреволюцией" и что только "Учредительное собрание будет правомочно сказать свое слово по поводу приказа Временного правительства о нашем аресте" ("Шестой съезд РСДРП(б). Протоколы. Москва, 1958, стр.67-68).

Сталин тщательно скрывал от собственной партии протоколы Шестого съезда, потому, что именно он возглавил на этом съезде группу делегатов, которые требовали явки Ленина и Зиновьева, если суд будет "демократическим", тогда как Ленин был категоричен в своем отказе от любого "демократического" суда, кроме Учредительного собрания. Вот, что заявил Сталин на съезде о явке Ленина и Зиновьева на суд: "Если суд будет демократическим и будет дана гарантия, что их не растерзают... Если во главе будет стоять власть, которая будет иметь хоть некоторую честь, они явятся" (там же, стр.27-28).

Вот, что писал этот "честный" Сталин задним числом в своем "Кратком курсе":

"На съезде обсуждался вопрос о явке Ленина на суд. Каменев, Рыков, Троцкий и другие еще до съезда считали, что Ленину надо явиться на суд контрреволюционеров. Тов. Сталин решительно высказался против явки Ленина на суд, считая, что это будет не суд, а расправа" ("История ВКП(б). Краткий курс, стр.190).

Все трое названные Сталиным лидера партии были за явку на суд Ленина и Зиновьева потому, что каждый из них предлагал Временному правительству арестовать и их, ибо если Ленин и Зиновьев виноваты в чем-либо, то виноваты и они (правда Дан острил насчет предложения Троцкого арестовать и его, если хотят арестовать Ленина: "Троцкий только забыл сообщить свой адрес"!). Они были потом арестованы, кроме Рыкова. Сталин никогда не объявлял о своей солидарности с Лениным, арестовать себя не предлагал, а, наоборот, как мы видели, требовал, чтобы Ленин и Зиновьев явились на "демократический суд"! Это был второй заговор Сталина после мартовско-апрельского заговора против Ленина, накануне его возвращения в Петроград, когда Сталин вопреки Ленину, договорился с Церетели и Чхеидзе об объединении большевиков и меньшевиков в одну новую партию, чтобы возглавить ее самому. Этот игнорируемый всеми сталинскими историками факт объясняет многое и в будущем третьем заговоре Сталина против Ленина во время его смертельной болезни в конце 1922 г. Ленин, осужденный судом демократии или просто дискредитированный, хотя бы в косвенных связях с немцами, через того же Парвуса, освобождал Сталину на несколько лет раньше трон вождя большевистской партии. Никому в голову не приходило тогда, что после февральской революции, у Сталина могли быть такие амбиции. Однако, последующие события показали, что вождистские амбиции именно на "трон" Ленина у Сталина не только были, но, главное, как выяснилось позже, они были вполне обоснованны. Возвращаясь к неявке Ленина на суд, надо заметить, что какие-то остатки "честности" в извилинах мозга Сталина гнездились, когда он писал "Краткий курс". "Остатки" сказались в том, что Сталин большевистских руководителей на этом съезде партии, которые категорически возражали против его предложения об "условной явке" Ленина на суд, все-таки не назвал в числе требовавших этой явки. Бухарин и Скрыпник отвергли предложение Сталина об условной явке Ленина и Зиновьева. Бухарин, возражая Сталину, говорил:

"В вопросе о выдаче или не выдаче т.т. Ленина и Зиновьева мы не можем стать на почву схоластики. Что значит честный буржуазный суд? Разве честный буржуазный суд не будет стремиться отсечь нам голову?"

Это тоже было продолжением схоластических рассуждений. А вот то, что Бухарин сказал по существу обвинения против Ленина, о его связях с немцами, содержало в себе убедительные и весомые аргументы. Говоря, почему Ленин не может и не должен являться даже на самый демократический суд, Бухарин заметил:

"На этом суде будет ряд документов, устанавливающих связь с Ганецким, а Ганецкого с Парвусом, а Парвус писал о Ленине. Докажите, что Парвус не шпион" (там же, стр.34).

Это место в речи Бухарина, несомненно подвергшееся партийной цензуре, доказывает только одно: на суде будут документы, доказывающие связь Ленина с Ганецким, которую Ленин решительно отрицал вопреки собственным письмам к нему как раз о деньгах.

Ленин подтверждал в своем открытом письме в газете Горького и Суханова "Новая жизнь11, что да, это верно, что Ганецкий имел коммерческие дела с Парвусом, а мы большевики, не имели никаких дел с Ганецким. На этом съезде Бухарин был тем большевистским лидером, который в те годы находился в эмиграции и стоял очень близко к Ленину, так что в его осведомленности в некоторых вопросах закулисной истории о немецких деньгах сомневаться не приходится. Поэтому съезд принял предложенную Бухариным резолюцию, что Ленин и Зиновьев не при каких условиях не должны являться на суд. Зато тот же Бухарин решил воспользоваться тем, что лидеры меньшевиков и эсеров в Советах открыто заявляли, ссылаясь на морально-этические аргументы, что они не верят в "измену" Ленина в пользу Германии, чтобы поставить перед ними вопрос о защите Ленина от клеветы. В резолюции Бухарина, принятой съездом, записано:

"Съезд в то же время требует от ЦИК (Советов), в целях разоблачения гнусных клеветников, образования следственной комиссии из представителей всех революционных партий, которой только и может доверять пролетариат" (там же, стр.270). Когда ЦИК согласился на образование подобной комиссии, Ленин вновь отказался дать устные или письменные показания и перед этой комиссией ЦИК Советов.

Склонный к мистицизму наблюдатель будет очень озадачен тем, как революционеру Ленину и уголовнику Сталину в самых опасных и рискованных ситуациях в их карьере на помощь приходило сцепление иррациональных событий и непредсказуемых случайностей. Мистик, вероятно, так и рассудил бы: чтобы вывести своих подзащитных из-под удара судьбы, их падший ангел-хранитель – сам сатана – названный "князем мира сего", провоцирует иррациональные события и трагические случайности. Но мне кажется, что объяснение их триумфальных успехов в политике лежит не столько в созвучности большевистских лозунгов эпохе, сколько в незадачливости их политических противников, а именно в недооценке ими внутренней динамики ленинско-троцкистко-сталинской стратегии захвата власти и способности самих этих лидеров идти на любое насилие, чтобы удержать захваченную власть. Помните, как смеялся почти весь зал заседания Первого съезда Советов в июне 1917 г., когда Ленин сказал, что его партия готова одна взять власть и одна способна управлять Россией. Бедующие небольшевистские лидеры продолжали смеяться над "легкомыслием" Ленина до самого октября 1917 г., но когда захват власти стал фактом, то эти же политики пророчили большевикам гибель через недели, месяцы, максимум через пару лет. Но пророки приходили и уходили, а большевизм остается и побеждает – кроме всего прочего еще в силу трагического непонимания его феноменального психологического мира, в центре которого обитает всепронизывающее, всепреодолевающее влечение большевизма, словно магнитное тяготение, к одному объекту – к магниту власти. И все-таки для Ленина и его идейных соратников, власть не самоцель, а средство к конечной цели – к коммунистической утопии (среди них только один Сталин был исключением, от коммунистической утопии он был совершенно свободен – поэтому его первая и конечная цель была пожизненное самовластие).

Непонимание психологии большевизма и его потенциальных возможностей способствовали такому роковому стратегическому просчету Керенского, как переоценка опасности справа и недооценка ее слева, со стороны Ленина, что привело к тотальному параличу России, в конвульсиях которого она мучается вот уже скоро три четверти века. Я имею в виду события, связанные с выступлением Верховного главнокомандующего генерала Корнилова. Сначала послушаем самого Керенского, как он рисует ситуацию и оценивает Корнилова. Керенский писал:

"Безумный мятеж Верховного главнокомандующего генерала Корнилова, мятеж, открывший двери большевикам в Кремль, а Гинденбургу в Брест-Литовск, является лишь заключительным звеном в истории заговоров справа против Временного правительства. Обычно за границей движению генерала Корнилова придается характер почти неожиданного для него самого и его соратников прорыва негодующего патриотизма. Соответственно обычному представлению, рисующему историю России с марта по ноябрь 1917 г., как историю постепенного разложения, советизации и большевизации государства, – мятежный акт генерала Корнилова представляется героическим подвигом самоотверженного патриота, пытавшегося тщетно освободить Россию от "безвольного" правительства и остановить гибнущую Родину на самом краю пропасти" ("Современные записки", т.50-52, 1932 г.).

Керенский удивительно точно сформулировал суть проблемы и взгляды Корнилова насчет спасения России от большевизма, но Керенский до конца жизни так и не понял, что для предупреждения большевизма от прихода к власти в тот период единственной альтернативой была военная диктатура Корнилова, генерала признавшего февральскую революцию и ее демократический порядок, но решительного врага большевиков, которые открыто заявляли, что их священная цель – это свержение демократии и установление "диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства", то бишь диктатуры большевистской партии. Еще более бессмысленно утверждение Керенского, что двери большевикам в Кремль, а Гинденбургу в Брест-Литовск, открыл Корнилов, а не он, Керенский. Все документы и факты того времени свидетельствуют об этом. Все таки рассмотрим аргументы, которые он приводит в подтверждение своего тезиса. Назначенный после июльских дней министром-председателем, 21-го июля Керенский подал в отставку со всем своим кабинетом, но совместное совещание лидеров кадетов и партий советского большинства от 22-го июля не нашло другой альтернативной кандидатуры на пост главы правительства и поэтому поручило тому же Керенскому составить новый кабинет. То, что Керенский считал достоинством новой коалиции кадетов, эсеров и меньшевиков, оказалось на практике ее недостатком. Преимущество нового кабинета Керенскому рисовалось в том, факте, что в отличие от первых месяцев революции, теперь новое правительство не зависело от разных партий и организаций, как и от разных комитетов, в том числе и от Советов, а только от лиц, входящих в состав правительства. Но эти лица все же выражали мнение и чаяния определенных общественных групп, организаций, партий. Керенский признается, что его новые министры-кадеты (Юренев, Кокошкин) мечтали об однородно-буржуазном правительстве, а министры-социалисты (Чернов) о правительстве однородно-социалистическом. Опираясь на такой кабинет, а не на общественно-политические силы, которые за ним стояли, Керенский лишил себя организованной и прямой поддержки этих сил, к тому же получивших свободу критики нового правительства, поскольку его члены не являются их официальными представителями. Сюда прибавляется еще один трагический момент: все либеральные и социалистические партии как в организациях кадетов, так и в Советах, были заняты не заботой спасения демократии от большевиков, а чисто внутрипартийными раздорами. Хуже того: большевикам, лидеры которых либо в бегах, либо сидят уже в тюрьме, выпала весьма выгодная роль "мучеников" свободы, справедливости и "миротворцов". На этой почве обострились отношения и внутри социалистических партий, входящих в Советы. Петроградский Совет явно симпатизировал большевикам, ЦИК Советов двуличествовал по отношению к ним. Сами советские партии – меньшевики и эсеры – фактически раскололись на разные партии как раз по вопросу об отношении к большевикам и Временному правительству. "Интернационалисты" Мартова открыто поддерживали большевиков, а эсеры как раз по вопросу об отношении к большевикам раскололись на две партии: правые эсеры во главе с Черновым поддерживают правительство, левые эсеры во главе со Спиридоновой – решительные враги Временного правительства по тем же мотивам, что большевики, и с той же стратегией, направленной на свержение Временного правительства, какую преследовали и большевики. В Советах образовался не формально, но фактически новый большевистско-левоэсеровско-интернационалистско-меньшевистский блок или блок Ленина - Спиридоновой - Мартова против Временного правительства, о котором Керенский даже не подозревал, но которому своим бездействием потворствовал. Все интенсивнее становится и разлагающая антивоенная пропаганда этого блока не только в тылу, но и на фронте. Бездействие Керенского против блока Ленина - Спиридоновой - Мартова, который начал задавать тон в Советах, вызвало совершенно естественную реакцию в патриотическо-либеральной части общества. Эта реакция в тылу скоро передалась и в Ставку Верховного главнокомандования в Могилеве. Генералы пришли к выводу, что они не могут вести войну на два фронта – на Западе против немцев, а в тылу против их вольных или невольных пособников в лице интенсивно большевизирующихся Советов. Обозначилась всем, кроме Керенского, очевидная конфронтация трех силовых центров страны: Временного правительства, Советов и генералитета. Однако, сам Керенский был слеп и глух в своем заблуждении об истинном положении в стране, о надвигающейся опасности нового восстания большевиков, когда думал:

"До конца военной кампании 1917 г. оставалось уже не так долго. Общесоюзническая задача нашего фронта уже выполнена. Ленин в бегах (и его никто не ищет – А.А.); Советы отошли на задний план национальной жизни. Власть государственная окрепла. До Учредительного Собрания осталось только три месяца... Все это было совершенно очевидно..." Увы, это не было очевидно. Как раз все было наоборот. Зыбкая власть Керенского держалась на тонкой ниточке, которая оборвется, как только Советы окажутся в руках большевиков и левых эсеров (что и хотел предупредить русский генералитет). Трагическое недоразумение происходит, когда Керенский наиболее выдающимся вождям этого генералитета, выходцам из простого народа – Корнилову, Алексееву, Деникину – непростительным образом приписывает, как и большевики, абсолютно чуждые им намерения – реставрацию старого режима. Керенский писал, что в основе выступления Корнилова лежала идея правых групп и классов: "Затевалась борьба не с теми или иными эксцессами" революции или с "безволием правительства Керенского", а с революцией как таковой, с новым порядком вещей. Конспиративная работа... подлинных реакционеров – заговорщиков малоизвестна". Керенский приписывает Корнилову тот самый план, который с поразительной скрупулезностью осуществит через два месяца сам Ленин. В самом деле, сравните мнимый план Корнилова в трактовке Керенского с реальным планом захвата власти Ленина в октябре 1917 года. Керенский писал:

"Обстановка большевистского июльского восстания показала руководителям (корниловского) заговора: 1) слабость раздираемых внутренней борьбой Советов, 2) неустойчивость анархически настроенных "революционных полков" Петроградского гарнизона, и, наконец, 3) те нечаянные возможности, которые открываются перед предприимчивым, смелым дерзающим меньшинством. Тайно, по-большевистски (!) подготовить захват стратегических пунктов в Петрограде (правительственных зданий, телефонов, почты, самих Советов и т. д.); насытить столицу верными отрядами своих людей, подготовить агитацией в "своей" печати общественное мнение, и затем в удобный момент совершить быструю хирургическую операцию на верхах власти. Таков был внушенный июльским опытом деловой план переворота для достижения военной диктатуры". К сожалению, как реставраторские амбиции, так и этот план существовал только в воображении Керенского. Керенский даже не замечает, что он противоречит самому себе, когда приводит "исповедь" самого Корнилова в беседе с Деникиным. Деникину, назначенному командующим юго-западным фронтом, Корнилов, после одного совещания в Ставке, сообщил:

"Ко мне на фронт приезжал Н. Он все носится со своей идеей переворота и возведения на трон Великого князя Дмитрия Павловича; что-то организует и предлагает совместную работу. Я ему заявил, что ни на какую авантюру с Романовым не пойду. В правительстве сами понимают, что совершенно бессильны что-либо сделать. Они предлагают мне войти в состав правительства. Но нет: эти господа слишком связаны с Советами и ни на что решиться не могут. Я им говорю: предоставьте мне власть. Тогда я поведу борьбу. Нам нужно довести страну до Учредительного собрания, а там пусть делают, что хотят: я устранюсь и ничему препятствовать не буду" (А.Деникин, "Очерки русской смуты", т.1, выпуск 2, стр.97).

Вот таков был "реставратор" и "заговорщик" генерал Корнилов, который, по свидельству многих участников событий, направил в Петроград с согласия самого Керенского (если даже не по его просьбе), третий конный корпус во главе с генералом Крымовым, чтобы свергнуть не власть Керенского, а власть Советов. Керенский пишет, что помнит ночь начала движения корпуса Крымова на Петроград – 28 августа, когда он один остался в Зимнем дворце, ибо как министры, так и общественные деятели "предпочитали, на всякий случай, быть подальше от "обреченного" места, но в ту же ночь пришли к нему и руководители ВЦИК Советов с предложением создать чисто социалистическое правительство, "включая и отрезвевших под отдаленный топот конницы Крымова большевиков... спасти страну, взяв в свои руки власть... без буржуазии". Керенский, правда, отказался составить "однородное социалистическое правительство", включая сюда и "отрезвевших большевиков", но тут же обратился через Советы к большевикам: помочь ему подавить Корнилова и разложить конный корпус, куда входили казачья дивизия и "туземная дивизия" (эту дивизию, состоящую из горцев Северного Кавказа, в русской печати называли "дикой дивизией"). Большевики не остались в долгу. Они послали в казачью дивизию своих опытных партийных агитаторов из казаков, а в "туземную дивизию" седобородых мулл и шейхов, чтобы объяснить северокавказцам, что они поедут в полном вооружении к себе домой, к семьям, если сорвут поход Корнилова на столицу. Теперь предоставим слово Троцкому:

"В дни Корниловского похода на столицу... все понимали, что если Корнилов вступит в город, то первым делом зарежет арестованных Керенским большевиков. ЦИК опасался, кроме того, налета на тюрьму белогвардейских элементов... Для охраны "Крестов" прислан был большой военный отряд. Он оказался, разумеется, не "демократическим", а большевистским и готов был в любую минуту освободить нас. Но такой акт был бы сигналом к немедленному восстанию, а для него еще не наступил час. Тем временем правительство само начало освобождать нас – по той же причине, по которой позвало большевиков – матросов для охраны Зимнего дворца (то-есть Временного правительства – А.А.). Прямо из "Крестов" я отправился в недавно созданный комитет по обороне революции, где заседал с теми самыми господами, которые посадили меня в тюрьму, как гогенцоллернского агента, и еще не успели снять с меня обвинения. Народники и меньшевики, признаюсь чистосердечно, одним видом своим вызывали пожелание, чтобы Корнилов взял их за шиворот и потряс ими в воздухе... Большевики впряглись в оборону и везде были на первом месте... Снова обнаружилось, что за Керенским и компанией нет никаких самостоятельных сил. Та армия, которая поднялась против Корнилова, была будущей армией октябрьского переворота" ("Моя жизнь", ч.II, стр.39).

В заключение Троцкий констатирует факт, что в панике от Корнилова и Крымова Керенский по существу попал в плен Ленина и Троцкого. Он пишет:

"Мы использовали опасность, чтобы вооружить рабочих... Но Корнилов не пришел. Революционный подъем масс так могуществен, что корниловский мятеж просто растаял, испарился. Но не бесследно. Он пошел целиком на пользу большевиков" (там же, стр.39-40).

Как это случилось, что большевики как один, стали на защиту режима Керенского, который загнал в подполье Ленина и Зиновьева, а их ближайших соратников посадил в тюрьму? Тут безошибочно сработал ленинский стратегический ум. Об этом потом, но теперь спросим себя, какая же была действительная цель Корнилова?

Корнилов хотел, руководствуясь вполне естественным для людей его образа мыслей патриотическим чувством, предупредить гибель национально-исторической России. Что Корнилов и его сторонники были не карьеристы, жаждущие власти, а русские патриоты, желающие счастья собственному народу, свидетельствует и сам Керенский, когда пишет:

"Корнилов всю свою жизнь оставался по своим вкусам и привычкам человеком простым из народа. В нем ничего не было от человека петербургского, дворянско-аристократического круга. Кстати, все три главных военных героя "белого движения" – Корнилов, Алексеев, Деникин – все они пришли с низов и пробились на вершину военной иерархии собственным горбом... Все трое к привилегированной гвардейской среде относились очень отрицательно. Все трое блестяще кончили Академию Генерального штаба".

Керенский подчеркивает, что ни Корнилову, ни его соратникам не может отказать в "мужественности и боевом русском патриотизме". В чем же тогда состоял их "заговор"? Это был заговор против Ленина и Троцкого, а не против Керенского и Чернова, заговор против тирании за демократию. Это был заговор против будущего Чека и его "Красного террора", против "военного коммунизма" и концлагерей, наконец, заговор против чудовища, которое будет жить в веках в памяти народов – заговор против сталинщины.

Обратимся теперь к тактике и стратегии Ленина в период корниловского похода. После июльских дней Ленин повелительно указывал своей партии и ее ЦК, что отныне недопустимы любые прямые или косвенные контакты с партиями меньшевиков, эсеров и их общественными организациями для каких-либо совместных политических акций. В статье "Слухи о заговоре" (речь шла о готовящемся выступлении генерала Корнилова) Ленин писал: "Ясное сознание массами предательства меньшевиков и эсеров, полный разрыв с ними, такой же бойкот их всяким революционным пролетарием". Зная, что ЦК и МК уже вступили в блок в Москве (там был создан Временный революционный комитет с участием меньшевиков, эсеров и большевиков), Ленин протестовал против этого. (ЦК без ведома Ленина также направил в состав "Информационного бюро" ЦИК Советов своих представителей – членов ЦК Свердлова и Дзержинского). Ленин потребовал, чтобы эти члены ЦК немедленно были отозваны и отстранены от работы до нового съезда партии. Однако, когда предполагаемое выступление Корнилова стало фактом, Ленин резко меняет собственную тактику, подчинив ее интересам своей общеизвестной стратегии захвата власти. В "Происхождении партократии" я назвал политику Ленина этого периода "шедевром тактического искусства". Так оно и было. Ленин наметанным глазом революционного стратега увидел в акции Корнилова свои собственные шансы: организовать против похода Корнилова на Петроград такой мощный контрпоход, который сметет не только Корнилова, но и самого Керенского. Велики были эмоциональные препятствия к такому резкому повороту – большевистские лидеры сидели в тюрьме Керенского, за Лениным и Зиновьевым гонялись, правда, не очень уж усердно, полицейские сыщики не Корнилова, а того же Керенского. Поймет ли партия затаенные расчеты в тонкой игре Ленина? Велик был и политический риск с двух сторон: может быть Керенский, человек более хитрый и волевой, чем принято думать, и тогда он сможет обыграть Ленина; или его собственный ЦК, всегда склонный к оппортунизму и гнилым компромиссам, безоглядно бросится в объятия Керенского, и не так легко вырвешь потом его из этих объятий, – что тогда? Сомнения и самомнение были в характере Ленина. Он, однако, любил говорить, что даже и лису можно перехитрить, пользуясь ее же слабостью – чрезмерной хитростью. Ставка Ленина была так велика и так многообещающа, что стоило рисковать. В своем поистине историческом письме на имя ЦК РСДРП(б) от 30-го августа 1917 г. Ленин дает такое обоснование своему тактическому повороту к "условной поддержке" Керенского против Корнилова:

"Мы будем воевать, мы воюем с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость. Это разница довольно тонкая, но архисущественная и забывать ее нельзя... Мы видоизменяем форму нашей борьбы с Керенским... Не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, мы иначе подойдем к задаче борьбы с ним... теперь главным стало: усиление агитации за своего рода "частичные требования" к Керенскому: арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих... узаконь передачу помещичьих земель крестьянам, веди рабочий контроль...". Ленин понимает, что если верхи партии будут только приветствовать его такой неожиданный поворот в сторону их давнишней оппортунистической политики, то низы партии посчитают, что Ленин изменил самому себе и что стратегия захвата власти сдана в архив. Ленин борется против такого толкования его новой тактики:

"Неверно было бы думать, что мы дальше отошли от задачи завоевания власти пролетариатом. Нет. Мы чрезвычайно приблизились к ней, но не прямо, а со стороны. И агитировать надо сию минуту не столько прямо против Керенского, сколько косвенно против него же, именно: требуй активной и активнейшей революционной войны против Корнилова". Ленин заключает: "Развитие этой воины (против Корнилова – А.А.) одно только может привести нас к власти, – добавляя, – говорить в агитации об этом поменьше надо" (Ленин, ПСС, т.34, стр.120-121).

Надо указать, что приблизительно такая же была тактика "условной поддержки" Керенского против Корнилова в статьях центрального органа партии, газете "Рабочий путь", которая выходила вместо запрещенной Керенским "Правды". Стратегия Ленина вполне оправдала себя: началось интенсивное вооружение большевистских отрядов оружием правительственных складов или даже прямо с военных заводов, так Путиловский завод выделил в распоряжение Красной гвардии до ста артиллерийских орудий.

Как рисовалась общая ситуация на верхах после июльского восстания большевиков и во время выступления 27-го августа Корнилова – такому его ближайшему единомышленнику как генерал Деникин? После подавления июльского восстания ЦИК Советов освободил министров-социалистов от ответственности перед собой, что было уступкой кадетам. Постановлением объединенного заседания центральных комитетов меньшевиков и эсеров Керенскому предоставлялось право единолично формировать правительство. Но эти комитеты одновременно заявляли, что они своих министров-социалистов отзовут, если те отойдут от программы "революционной демократии". Керенский перестал являться на заседания Совета, давать ему какие-либо отчеты. Один из лидеров кадетов Ф.Кокошкин говорил по этому поводу: "За месяц нашей работы в правительстве совершенно не было заметно влияния на него Совдепа". Анализируя взаимоотношения между Советами, правительством и Верховным командованием в новой обстановке, Деникин писал:

"Но борьба – глухая, напряженная продолжалась, имея ближайшими поводами расхождение правительства и центральных органов революционной демократии в вопросах о начавшемся преследовании большевиков, репрессиях в армии, организации власти и т. д. Верховное командование занимало отрицательную позицию как в отношении Совета, так и правительства... Генерал Корнилов стремился явно вернуть власть в армии военным вождям и ввести на территории всей страны такие военно-судебные репрессии, которые острием своим были направлены против Советов и особенно их левого сектора... Совет и исполнительный комитет требовали от правительства смены Верховного главнокомандующего и разрушения "контрреволюционного гнезда", каким в их глазах представлялась Ставка" (А.Деникин, "Очерки русской смуты", т.II, Париж, 1925).

Нельзя было позавидовать Керенскому: зазор между его головой и дамокловым мечом, занесенным над ней "революционной демократией" в лице Советов был очень мал, быть ли ему главой правительства зависело от либеральной демократии в лице кадетов, выйдет ли Россия победительницей из войны зависело от дисциплины в армии и маневроспособности Верховного главнокомандования в лице Ставки во главе с Корниловым. Из этого треугольника противоборствующих властных сил образовался заколдованный круг, выхода из которого решительно не знал Керенский, но его знали и предложили два человека, стоящие на диаметрально противоположных позициях: одним из них был Корнилов, который предложил ввести военную диктатуру, другим был Ленин, который предложил "диктатуру пролетариата", считая самого себя и первым "пролетарием". Вероятно, в истории еще не было такого правительства, которое бы никем не правило, подобно Временному правительству. Да это и понятно. Временное правительство представляло собою никогда не кончающийся провизориум из комбинации указанных противоборствующих сил, для которых интересы собственных партий стояли выше интересов страны. Деникин замечает:

"Временное правительство представляло механическое соединение трех групп, не связанных между собою ни общностью задач и целей, ни единством тактики: министры-социалисты, либеральные министры и отдельно триумвират в составе Керенского (социалист-революционер), Некрасова (кадет) и Терещенко (прогрессист). Если часть первой группы находила общий язык с либеральными министрами, то Авксентьева, Чернова, Скобелева (важнейших социалистов-министров – А.А.) отделяла от них пропасть". Фактором более важным для судеб революции и демократии служил раскол в самих Советах. Раскол обозначился не в тактике, как до сих пор, а в стратегии: надо ли поддерживать Временное правительство, состоящее из коалиции социалистов и кадетов, или создать однородное социалистическое правительство из всех партий, входящих в Совет? Раскол образовался не только среди партий, входящих в Советы, но и между самими Советами – между ЦИК Советов и Петроградским Советом. Центральный пункт раскола касается образования однородного советского правительства под лозунгом Ленина: "Вся власть Советам"; он касается также и вопроса об отношении к преследуемым большевикам в связи с восстанием в июле и обвинению их в получении "денег из темного немецкого источника". В обоих вопросах Петроградский Совет занимал позицию более близкую к большевикам, чем к официальному руководству ЦИК Советов, причем начала доминировать роль Петроградского Совета, подрывая тем самым авторитет Центрального Совета, что создало нечто вроде нового "двоевластия" внутри Советов. Деникин так оценивает данный факт:

"Раскол созрел и в руководящих органах революционной демократии. ЦИК Советов все более и более расходился с Петроградским Советом как по вопросам принципиальным, в особенности о конструкции верховной власти, так и вследствие претензий обоих на роль высшего представительства демократии. Более умеренный ЦИК не мог уже состязаться с пленительными для масс лозунгами Петроградского Совета, неудержимо шедшего к большевизму. В среде самого Совета по основным политическим вопросам все чаще обозначалась прочная коалиция меньшевиков-интернационалистов (группа Мартова – А.А.), левых социал-революционеров (группа Спиридоновой – А.А.) и большевиков... В течение августа левые эсеры, возросшие численно чуть ли не до половины партии, становятся в резкую оппозицию к партии, требуя полного разрыва с правительством, отмены исключительных законов, немедленной социализации земли и сепаратного мира с центральными державами. В такой нервной, напряженной атмосфере протекали июль и август месяцы".

Демагогическое словоблудие радикальных партий в Советах разлагали армию, преступная бездеятельность центрального правительства разлагала страну, когда целые края, губернии, города не подчинялись центру. Исчерпанность материальных ресурсов, гражданских и военных, рост дороговизны, инфляция, всеобщая усталость от войны, неверие масс в способность Временного правительства и нынешних Советов вывести страну из глубокого политического, военного и материального кризиса, – все это толкало и армию и народ в объятия большевизма. В этом океане хаоса великолепно плавали большевики и их вождь Ленин. Злополучная "революционная демократия" все-таки старалась принять меры, чтобы создать себе социальную базу, а Ленину преградить путь к власти. Этой цели служили затеи с созывом так называемых "Государственного совещания" и "Демократического совещания". Они не оказались способны придумать что-нибудь путное для выхода из кризиса. "Государственное совещание" (Москва, 12-15 (25-28) августа 1917 г.) ставило своей целью консолидацию вокруг Временного правительства всех национально-мыслящих слоев России. На нем присутствовало около 2500 человек: 488 депутатов Государственной Думы всех созывов, 129 представителей от Советов крестьянских депутатов, 100 от Советов рабочих и солдатских депутатов, 147 от городских дум, 117 от армии и флота, 313 от кооперативов, 150 от торгово-промышленных кругов и банков, 176 от профсоюзов, 118 от земств, 83 от интеллигенции, 58 от национальных организаций, 24 от духовенства и др. На этом совещании ЦИК Советов был представлен делегацией меньшевистской и эсеровской фракций без включения в советскую делегацию представителей большевистской фракции. Председательствовал Керенский, но по признанию самого Керенского, роль национального героя и спасителя родины сыграл на совещании генерал Корнилов. От имени ЦИК Советов выступал председатель Н.С.Чхеидзе в поддержку правительства. Большевики провели однодневную забастовку в Москве против "контрреволюционного совещания".

"Демократическое совещание" (14-22 сентября (27 сентября - 5 октября) 1917 г.) было созвано ЦИК Советов после разгрома Корнилова. На нем участвовали советские и "несоветские" демократы: 532 эсера, 172 меньшевика, 136 большевиков (большевики вопреки требованию Ленина о бойкоте Демократического совещания), 55 трудовиков. Всех делегатов (в том числе от Советов, профсоюзов, армии, кооперации, национальных организаций и т. д.) было 1582 человека. Если совещание что-нибудь доказало, то это рост влияния большевиков в массовых организациях. Меньшевистско-эсеровскую резолюцию об одобрении деятельности нового коалиционного правительства совещание отвергло большинством голосов. Был создан на пропорциональных от партий началах – Временный совет республики, который вошел в историю под названием "Предпарламент". Предпарламент был совещательным органом при Временном правительстве. По категорическому требованию Ленина ЦК большевистской партии вынес от 5 (18) октября решение о выходе большевиков из состава Предпарламента, объявив его вспомогательным органом контрреволюции. Бойкот любых демократических начинаний Временного правительства и партий меньшевиков и эсеров Ленин считал залогом успеха на путях к однопартийной диктатуре. Ничего Ленин так не боялся, как того, чтобы его люди, общаясь с демократическими учреждениями, незаметно для себя не превратились и всерьез "демократов". Всеобщий саботаж его "Апрельских тезисов" Центральным Комитетом был не последним примером, заставляющим Ленина питать к своему "генштабу" только условное доверие. Эти фактические справки я привел, чтобы остановиться на очень важном этапе развития событий, когда меньшевики, в лице президиума ЦИК, задумали вместо коалиционного правительства создать демократическое правительство из советских партий, в том числе и большевиков или, в крайнем случае, при их поддержке, что как будто совпадало и с требованием самого Ленина: "Вся власть Советам". На этот счет имеется интересный рассказ одного из вождей ЦИК Советов – Федора Дана, лидера меньшевиков в его очерке "К истории последних дней Временного правительства", 1923 г.).

Сама идея созыва Демократического совещания возникла как противопоставление предыдущему Государственному совещанию, которое больше ориентировалось на общенациональные цели России. Поэтому его задача сводилась к консолидации национального блока, а задача Демократического совещания сводилась, по Дану, к созданию "однородного демократического правительства" вместо буржуазно-демократической коалиции социалистов и кадетов. Новое правительство должно было опираться на Советы и на те элементы, "которые имели прочную базу в кооперативах и органах местного самоуправления". Это были те силы, которые признавали политическую и экономическую платформу ЦИК Советов. Но Дан замечает: "Не так склалося, яко ждалося". Никакой демократии из Демократического совещания не вышло. Причины этого Дан видит в нежелании представителей "несоветской демократии" – представителей кооперативов и местных самоуправлений участвовать в "демократии", в которую ЦИК Советов приглашает и большевистскую фракцию ЦИК. Дан вспоминает: "Они не только начисто отрицали возможность каких бы то ни было попыток образовать правительство со включением в его состав большевиков, но и утверждали, что и без большевиков чисто демократическое правительство вызовет лишь анархию и немедленную гражданскую войну". Дан продолжает:

"Тогда оставался только один путь: образование правительства с большевиками". Дан говорит, что ЦИК не пошел на это, полагая, что такой выход из кризиса привел бы к террору и гражданской войне. Дан помнит еще одну попытку на узком совещании ЦИК, на котором участвовали руководители всех фракций, в том числе и большевистской. Вот его свидетельство:

"Это было на замкнутом собрании представителей всех групп, на котором делали доклады Керенский, Верховский... Керенский заявил о своей готовности передать власть демократическому правительству, если ЦИК считает это нужным. Каменев много говорил о необходимости покончить с коалицией и убеждал президиум ЦИК взять власть в свои руки, обещая демократическому правительству поддержку большевиков. Тогда я в упор поставил Каменеву вопрос: обязуются ли большевики поддерживать новое правительство до Учредительного собрания? После совещания большевиков между собою, Каменев ответил от их имени, что поддерживать демократическое правительство они берутся, но не до Учредительного собрания, а лишь до советского съезда, то есть какие-нибудь 3-4 недели".

Приблизительно столько времени и нужно было большевикам, чтобы подготовиться к захвату власти на II Съезде Советов. Меньшевики, вероятно, это поняли и поэтому отказались от "великодушной" поддержки большевиков, что доказывало и всю лживость большевистского лозунга "Вся власть Советам", восстановленного вновь после подавления корниловского восстания.

Существовала ли реальная возможность предупредить приход к власти большевиков? Федор Дан рассказывает и о такой возможности. Прежде всего Дан говорит, что из-за властолюбия главарей Временного правительства Совет республики ("Предпарламент") стал не законодательным, а совещательным органом. Лидеры ЦИК Советов надеялись предупредить новое восстание большевиков созданием именно демократического правительства, опирающегося на Совет республики. Дан:

"Правда, шансов на успешное завершение этой работы было немного: слишком уж много времени было упущено, и события развивались с головокружительной быстротой. К тому же вожди большевиков усиленно гнали дело к развязке. Я говорю – вожди, имея в виду Ленина и Троцкого... Открытым призывом к восстанию был уход большевистской фракции из Предпарламента и декларация, прочитанная при этом случае Троцким".

Ф.Дан перечисляет потом те проблемы, при решении которых можно было предотвратить роковой Октябрь:

"Борьба велась нашей социал-демократической фракцией на вполне конкретной почве: мы требовали от правительства немедленного обращения к союзникам с предложением открыть переговоры о всеобщем мире, немедленной передаче всех помещичьих земель в руки местных земельных комитетов, как залога разрешения аграрного вопроса в духе требований крестьянской массы; ускорения созыва Учредительного собрания. По нашему представлению, только на почве выполнения этой программы мыслима была борьба с большевиками с некоторыми шансами на успех... Только на почве этой программы считали мы, с точки зрения социализма и демократии, допустимым противопоставлять силу большевистскому насилию".

На этой же почве происходят острые столкновения между Временным правительством и меньшевиками и эсерами в Совете республики. Правительство настаивает на продолжении своей старой программы бездействия, а ЦИК Советов требует отказа от нее в коренных интересах спасения страны и демократии, которым отныне угрожают не правые, а крайне левые экстремисты-заговорщики, то есть те же большевики и левые эсеры. По данным проблемам произошел раскол и в самом правительстве: министр иностранных дел М.И.Терещенко, один из лидеров так называемых прогрессистов, категорически настаивал на ведении "войны до победного конца". А вот сам военный министр Временного правительства генерал А.И.Верховский на заседании Совета республики убежденно и, опираясь на точные факты, доказывал, что Россия не может выиграть данную войну, но она очень близка к потере своей свободы. Вот аргументы, которые он приводил в своем выступлении за неделю до большевистского переворота:

"Я сказал прямо и просто всему составу Временного правительства, что при данной постановке вопроса (Терещенко) о мире катастрофа неизбежна... В Петрограде ни одна рука не вступится в защиту Временного правительства, а эшелоны, вытребованные с фронта, перейдут на сторону большевиков... Действия правительства ведут к катастрофе... Большевики до сих пор не захватили власть только потому, что они боялись фронта, но кто может гарантировать, что через пять дней (когда произойдет Второй съезд Советов), они не возьмут власть?"

Верховский оказался прав не только как военный, но и как проницательный политик в силу своего природного дара трезво анализировать обстановку. Какие же выводы сделало правительство из дискуссии между Терещенко и Верховским? Подтвердило "верность" союзникам (поистине верность до могилы!) и выгнало Верховского из кабинета. В эмигрантской печати происходил спор между Керенским и Даном о том, как вели себя Временное правительство и ЦИК Советов накануне октябрьского переворота, суть которого сводилась к следующему. В статье "Гатчина", посвященной гибели Временного правительства, Керенский говорил об "исторической беседе" с Ф.Даном в ночь на 25-е октября 1917 г.. Керенский утверждал, что люди, сидящие в его правительстве, боролись с опасностью большевизма, а вот лидеры ЦИК и Совета республики – эти "искусники были способны лишь проводить ночи напролет... в бесконечных спорах над различными формулами". Керенский говорит, что он нуждался в конкретной и реальной поддержке представителей "революционной демократии", а не в болтовне о пустых формулах. Он вспоминал, что явившись 24-го октября на заседание Совета республики: "Получив слово, я заявил, что в моем распоряжении находятся бесспорные доказательства организации Лениным и его сотрудниками восстания против Революционного правительства. Я заявил, все возможные меры для подавления восстания приняты и принимаются Временным правительством; оно будет до конца бороться с изменниками: оно прибегнет без всяких колебаний к военной силе, но для успешной борьбы правительству необходимо немедленное содействие всех партий и групп, представленных в Совете республик; нужна помощь всего народа. Я потребовал от Совета республики всей меры доверия и содействия".

По поводу этой речи Дан замечает: "Керенский вполне правильно передает содержание своей речи. Прибавлю, что произнес он ее со свойственным ему большим пафосом и несколько раз повторял, что правительством уже отдан приказ об аресте "государственного преступника Ульянова-Ленина." Но чем с большим пафосом говорил Керенский, тем более удручающим было впечатление... Вот уже подлинно можно сказать, – нам было бы смешно, если бы не было так грустно". После такой речи делегация Совета республики в составе его председателя эсера Авксентьева, лидера эсеровской фракции ЦИК Советов Гоца и самого Дана направилась в резиденцию правительства с декларацией, в которой содержались требования, могущие сорвать восстание большевиков. Дан говорит, что три требования были основными: сегодня ночью (24-го октября) объявить по телеграфу и газетах: 1. Правительство решило начать мирные переговоры; 2. Вся земля передается крестьянам; 3. Немедленно созывается Всероссийское Учредительное собрание. Дан утверждает, что когда они пришли с такими требованиями, как условиями поддержки правительства, то Керенский им ответил, что его правительство не нуждается в нравоучениях Совета республики.

Канун большевистского переворота характеризуется в лагере демократии растерянностью, беспомощностью и всепронизывающим чувством обреченности. Каждый кивает друг на друга – Временное правительство на ЦИК Советов, а ЦИК на Временное правительство. Вожди злополучной русской демократии, как правящие, так и оппозиционные, настолько ослеплены внутренними интригами и дрязгами, что в них они проявляют больше изобретательности, чем в поисках средств против надвигающейся катастрофы. Они словно не знают, что сидят на одном корабле, который дал течь и плывет по морю, полному подводных рифов. Однако слышны не сигналы "SOS", a издевательский совет обезумевшей толпы: "Кум, не трать силы, спускайся ко дну!" И февральский "кум" спустился ко дну без славы, без героизма и даже без подобающего в этой ситуации драматического жеста а ля Дантон из французского "февраля": "О безумцы, зовущие "к топору", знаете ли вы, кого ведете под топор гильотины – вы ведете под него Великую Русь!"

Глава XI

ОКТЯБРЬСКИЙ ЗАГОВОР ЦК

Если бы октябрьский заговор ЦК потерпел поражение и его непосредственные участники были бы посажены на скамью подсудимых, то первые два места на этой скамье заняли бы Каменев, председательствовавший на том историческом заседании ЦК от 24 октября 1917 г., на котором решили начать восстание в наступающую ночь, и с ним рядом Троцкий, давший приказ как председатель Петроградского Совета своему подсобному органу – Военно-революционному комитету – приступить к восстанию. Двух других членов ЦК – Сталина и Зиновьева – могли не судить, они намеренно создали себе юридическое алиби: они не участвовали в том заседании и, и в Смольном их в ту историческую ночь никто не видел. Неинформированный Ленин в заседании не участвовал. Только поздно ночью 25 октября он явился в Смольный, когда восстание началось и практически уже победило. И все-таки октябрьское восстание дело рук не отдельных революционеров, им руководила созданная тем же Лениным гениальная машина заговора под именем ЦК. Троцкий был талантливым "прорабом" этого механизма, а все остальные, каждый на своем месте, его "винтиками", в том числе и Сталин. В литературе об Октябре укоренились беспочвенные легенды. Одна из них утверждает, что октябрьский переворот не состоялся бы без Ленина (что очень популярно на Западе); другая, "троцкистская" легенда – Октября не было бы даже с Лениным, но без Троцкого (она очень популярна у Троцкого); третья легенда, сталинская – не Ленин и не Троцкий, а Сталин возглавил октябрьский переворот (для этой цели Сталин выдумал мифический "Партийный центр" по руководству октябрьским переворотом и назначил себя его руководителем. См. "Краткий курс").

Чтобы оспорить руководящую роль ЦК и тем самым подчеркнуть исключительную роль Ленина и свою в подготовке Октября, Троцкий выставляет ЦК как бы в роли коллектива саботажников как раз накануне восстания. Позиция Троцкого, вероятно, объясняется тем, что во время бегства Ленина и Зиновьева и ареста Троцкого и Каменева, ЦК возглавляли Сталин, Свердлов и Бухарин, а после освобождения Троцкого и Каменева ЦК фактически возглавил уже председатель фракции большевиков в ЦИК Советов – Каменев, а не Троцкий, вступивший в партию только в июле 1917 г. Да, верно, Каменев и Зиновьев считали, что условия для захвата власти даже после разгрома Корнилова и после завоевания большинства в столичных Советах еще не созрели, ибо еще неизвестно, пойдут ли провинции России за победившими в центре большевиками. Ленина в этот период – с сентября по октябрь – словно подменили: никогда не игравший ва-банк, он при каждом новом повороте текущих событий начинал требовать нового восстания! Троцкий перечисляет эти события и ленинские требования, как бы защищая Ленина и разоблачая "саботажников" из ЦК. Троцкий писал в 1933 г., когда Ем. Ярославский, а не Сталин, был авторитетом по истории партии, следующее:

"Новейшая советская историография совершенно вычеркнула из Октябрьской революции крайне важную и поучительную главу о разногласиях Ленина с ЦК, как в том основном и принципиальном, где Ленин был прав, так и в тех частных, но крайне важных вопросах, где правота была на стороне ЦК: согласно новой доктрине ни ЦК, ни Ленин не могли ошибаться... факты говорят однако другое. Ленин настаивал на поднятии восстания в дни Демократического совещания: ни один из членов ЦК не поддержал его. Неделю спустя Ленин предлагал Смилге (члену ЦК) организовать штаб восстания в Финляндии и оттуда нанести удар по правительству силами моряков. Еще через десять дней он настаивал на том, чтобы Северный съезд (Советов) стал исходным моментом восстания. На съезде никто не поддержал этого предложения. Ленин считал в конце сентября оттягивание восстания на три недели, до Съезда Советов, гибельным. Между тем, восстание, отложенное до кануна Съезда, закончилось во время его заседаний. Ленин предлагал начать борьбу в Москве, предполагая, что там дело разрешится без боя. На самом деле восстание в Москве, несмотря на предшествовавшую победу в Петрограде, длилось восемь дней и стоило много жертв" (Л.Троцкий, "История русской революции", т.2, "Гранит", Берлин, 1933).

Перечисленные Троцким предложения Ленина в разное время о разных сроках восстания хорошо известны. Они сформулированы в его секретных письмах на имя ЦК. Все они отвергались единогласно всеми членами ЦК, в том числе Сталиным, Троцким, Каменевым, Рыковым, Свердловым, Бухариным, Дзержинским, Ногиным, даже скрывающимся, как и Ленин, Зиновьевым и другими. Генштаб Ленина – ЦК держал курс на восстание с гарантией на абсолютный успех, а Ленин на этот раз явно действовал вопреки собственной доктрине: "Восстание, как и война, наука и искусство, с восстанием нельзя играть". Стратегическое превосходство над Лениным его генштаба в судьбоносные дни подготовки решающего восстания не умаляет заслуг Ленина, наоборот, еще больше подчеркивает их: Ленин создал такой совершенный механизм революции, который начал действовать наверняка и в условиях отсутствия своего рулевого, порой даже против его инструкций!

Читая тогдашнюю печать, документы правительства и разных общественных организаций и политических партий, ответственные заявления ведущих политиков того времени и мемуары активных участников происходивших событий, невольно приходишь к выводу: да, конечно, октябрьский переворот готовил и Ленин, и Троцкий, и ЦК, но не забудем и о его уникальной питательной почве, каким было безбрежное море русской анархии, приведшей к тотальному развалу государства. В самом деле, вникните в описание такого добросовестного наблюдателя и участника событий, как Суханов, когда он рисует Россию накануне Октября:

"Никакого управления, никакой органической работы центрального правительства не было, а местного – тем более. Развал правительственного аппарата был полный и безнадежный. А страна жила. И требовала власти, требовала работы государственной машины. О земельной политике теперь не было и речи. Даже разговоры о земле застопорились на верхах, в то время, как волнение низов достигло крайних пределов. В Зимнем дворце даже не было министра земледелия, а по России катилась волна варварских погромов, чинимых жадными и голодными мужиками. С продовольственными делами было не лучше. В Петербурге мы перешли предел, за которым начался голод со всеми его последствиями. И никакого выхода не виделось в перспективе. Органическая работа была нулем, но политический курс давал отрицательную величину. Не нынче – завтра армия должна была начать поголовное бегство с фронта, ибо голод – прежде всего. Во всех промышленных центрах не прекращались забастовки, в которых, по очереди, участвовал, кажется, весь российский пролетариат. Положение на железных дорогах становилось угрожающим. Движение сокращалось от недостатка угля... Вся пресса, сверху донизу, в разных аспектах, с разными тенденциями и выводами, но одинаково громко и упорно вопила о близкой экономической катастрофе. Чисто административная разруха также была сверх меры. Там, где в корниловщину возникли бойкие военно-революционные комитеты, уже не было речи о законной власти, действующей согласно общегосударственным нормам и директивам из столицы" (Н.Суханов, "Записки о революции", книга VI, стр. 73-75).

Вот из этого хаоса, а не из марксизма, Ленин и вывел свой "основной закон революции", сформулированный им после своей победы в "Детской болезни "левизны" в коммунизме", в котором, между прочим, говорится, что "для революции необходимо, чтобы эксплуататоры не могли жить и управлять по-старому. Лишь тогда, когда "низы" не хотят старого и когда "верхи" не могут по-старому, лишь тогда революция может победить. Иначе эта истина выражается словами: революция невозможна без обще-национального кризиса".

Этот "общенациональный кризис" достиг своего апогея, когда Ленин начал бомбардировать ЦК из подполья письмами, с требованием назначить срок восстания. Таких писем было всего четыре – три в сентябре и одно 24 октября, которое, впрочем, запоздало, ибо восстание уже началось до его получения. Почему Ленин так настойчиво торопил ЦК с восстанием, а ЦК его не послушался до самого 24 октября? У Ленина и у ЦК мотивы разные, но все они веские. Сокровенные мотивы спешки Ленина, на мой взгляд, следующие: не исключена опасность, что Керенский и его министры, наконец, очухаются и истинно революционным шагом лишат Ленина всякой почвы для его "пролетарской революции": Россия выйдет из войны, крестьяне получат землю, а Учредительное собрание будет немедленно созвано для утверждения этих актов и формального объявления страны парламентской республикой. Ленин смертельно боялся этого, а ЦК боялся другого: да, демократия безнадежно больна, но есть опасность, что этот больной, не дойдя до агонии, воспрянет духом и разгромит наше преждевременное восстание, как он разгромил июньское и июльское восстания. Но, увы, и Ленин и ЦК переоценивали волю к власти, более того – волю к жизни русской демократии в лице Временного правительства и ЦИК Советов вместе с Предпарламентом. Тем легче оказалась расправа с этой импотентной демократией политических евнухов – мирная, планомерная, почти бескровная. Охрана Зимнего дворца, состоящая из женского батальона и группы молокососов из юнкерского училища, тут же сдалась. Единственный артиллерийский выстрел с "Авроры" по Зимнему дворцу, и тот оказался холостым, как бы на прощание с "временщиками", которые по воле народа оказались у власти, не имея ни дара интуиции политиков, ни воли революционных властителей. Отсюда понятен и невероятный на первый взгляд факт: человеческих жертв во время октябрьского переворота было всего шесть. Кровь лилась обильно и миллионы были убиты уже позже, а не во время переворота.

На Западе историки не знали, а советские историки намеренно скрывали истинную роль двух членов ЦК во время октябрьского переворота: руководящую роль в перевороте того, кто до сих пор выступал против него – Каменева, и трусливую роль – бегство в ночь переворота – того, кто, по "Краткому курсу", руководил самим переворотом – Сталина. Об этом советские люди узнали только через четыре года после смерти Сталина, в связи с опубликованием протокола заседания ЦК от 24 октября 1917 г., который Сталин содержал в строжайшей тайне. Прежде чем говорить об этом, вернемся к предыстории Октября, в первую очередь к письмам Ленина в ЦК перед переворотом.

В связи с подготовкой к захвату власти в ЦК образовались три группы по вопросу о сроке восстания: 1) Группа Троцкого – власть захватить, но сам захват приурочить к открытию II съезда Советов для легализации новой власти от имени этого съезда (абсолютное большинство членов ЦК); 2) Группа Зиновьева-Каменева – захват власти в столице в данных условиях – авантюра, надо расширить влияние на фронте и провинции (абсолютное меньшинство); 3) Группа Ленина – власть захватить немедленно, не дожидаясь открытия съезда (в ЦК у Ленина нет сторонников, но есть сторонники среди районных активистов партии).

Какие же аргументы Ленина? В первом письме от 12-14 сентября 1917 г. (накануне открытия Демократического совещания) Ленин пишет в ЦК: "Получив большинство в обоих столичных Советах, большевики и могут взять власть в свои руки... На очереди дня поставить вооруженное восстание в Питере и Москве, завоевание власти, свержение правительства. Обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати" (Ленин, ПСС, т. 34, стр. 239-240). Ленин считает нужным дать ясную инструкцию, с чего начать само восстание. Поэтому во втором письме от 13-14 сентября Ленин преподносит ЦК нечто вроде тактико-стратегического трактата под названием "Марксизм и восстание". Его главная мысль: восстание – искусство. Отсюда и практические указания:

"А чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, то есть как к искусству, мы в то же время, не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку (там должно было 15 сентября открыться Демократическое собрание – А.А.), занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство... занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы" (там же, стр.247).

Эти письма Ленина ЦК обсудил на заседании 15 сентября. На нем присутствовали: Троцкий, Каменев, Рыков, Ногин, Сталин, Свердлов, Дзержинский л другие, всего 16 человек из 24 членов ЦК. Из протокола обсуждения этих писем видно, что ЦК требования Ленина отклонил. В постановлении ЦК сказано:

"ЦК, обсудив письма Ленина, отвергает заключающиеся в них практические предложения, призывает все организации следовать только указаниям ЦК и вновь подтверждает, что ЦК находит в текущий момент совершенно недопустимым какие-либо выступления на улицу... Членам ЦК, ведущим работу в Военной организации и в Петроградском Комитете, поручается принять меры к тому, чтобы не возникло никаких выступлений в казармах и на заводах" ("Протоколы ЦК РСДРП (б)", Москва, 1958, стр.55). Как бы для успокоения своего вождя ЦК дополнительно записывает: "В ближайшее время назначить собрание ЦК, посвященное обсуждению тактических вопросов" (там же). ЦК тут же выносит и постановление: уничтожить все письма Ленина, кроме одного экземпляра.

Ленин с самого начала отнесся отрицательно к идее участия большевиков в Демократическом совещании и в Предпарламенте. Он стоял за бойкот. Троцкий поддерживал Ленина, но решением большинства ЦК была признана необходимость участия в обоих органах. Однако, Ленин не успокоился. Он начал поносить всякими сердитыми словами "старых большевиков", сеющих "конституционные иллюзии", которые могли оказаться гибельными для его стратегии. Он продолжает бомбардировать категорическими письмами не только ЦК, но явно в нарушение устава, апеллирует, минуя ЦК, непосредственно к местным комитетам партии. Ленин идет даже на то, что пишет статью "Ошибки нашей партии", критикуя линию ЦК. В этой статье, отклоненной органом ЦК "Рабочий путь", он замечает: "Надо было бойкотировать Демократическое совещание... Надо было бойкотировать Предпарламент" (Ленин, ПСС, т.34, стр.262). Во всех письмах и обращениях Ленина к ЦК и местным комитетам одно и то же категорическое, настойчивое и бескомпромиссное требование: не медля, не откладывая, сейчас же назначить срок восстания и всю дальнейшую работу партии подчинить этой цели. ЦК все это столь же категорически отвергает. Вот тогда Ленин решил предъявить ЦК ультиматум: или ЦК назначит восстание, или он уходит из его состава. Таково его письмо на имя ЦК от 29 сентября. В нем говорится:

"Если бы ударили сразу, внезапно из трех центров, в Питере, Москве и Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3-4 июля... При таких шансах, как теперь, не брать власть, тогда все разговоры о власти Советов превращаются в ложь... Видя, что ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в Предпарламенте, как представление места меньшевикам в Президиуме Совета (по решению ЦК большевиков от 25 сентября был избран Президиум Петроградского Совета, как "коалиционный президиум" в составе 4 большевиков, 2 эсеров и 1 меньшевика – А.А.) и т.д. и т. д., видя это, я должен усмотреть тут "тонкий" намек на нежелание ЦК даже обсудить этот вопрос, тонкий намек на зажимание рта и на предложение мне удалиться. Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собою свободу агитации в низах партии, ибо мое крайнее убеждение, что если мы будем "ждать" съезда Советов и упустим момент теперь, мы губим революцию" (Ленин, там же, стр.282-283). ЦК отверг и этот ультиматум, а само письмо решил сжечь, не доводя до сведения всех тех, кому Ленин его адресовал: "Для членов ЦК, Петроградского Комитета, Московского Комитета и Советов". Есть воспоминания Бухарина об обсуждении этого письма на заседании ЦК, с которыми он выступил еще при жизни Ленина на вечере, посвященном четвертой годовщине Октября. Бухарин говорил, что

"письмо Ленина было составлено чрезвычайно решительно... Мы все были ошарашены... Может быть, это было единственный раз в истории нашей партии, когда ЦК единогласно постановил сжечь письмо Ленина... Хотя мы верили, что нам безусловно удастся захватить власть в Петрограде и Москве, но мы думали, что в провинциях мы все еще не в силах добиться этого" (обратный перевод из немецкого издания 'Истории русской революции" Троцкого). Письмо Ленина все-таки заставило ЦК приступить к практической подготовке восстания, тем более, что точка зрения Троцкого по тактическим вопросам касательно Демократического совещания и его Предпарламента полностью совпадала с позицией Ленина. Совпадение позиций этих двух лидеров – вождя ЦК Ленина и Председателя Петроградского Совета Троцкого прорвало "единый фронт" в ЦК против Ленина: 5 октября ЦК выносит решение – всеми голосами кроме одного – уйти из Предпарламента, а 7 октября в Предпарламенте с декларацией о выходе выступает сам Троцкий, мотивируя выход тем, что Предпарламент лишь инструмент Временного правительства, которое отказывается заключить мир, дать землю крестьянам, созвать Учредительное собрание, хочет уничтожить Советы. Того же 7 октября, по специальному решению ЦК от 3 октября, Ленин возвращается из своего финляндского подполья в Петроград, чтобы быть ближе к ЦК и Петроградскому Совету. На всякий случай он сбрил бороду и усы, надел грим и ему сделали фальшивое удостоверение на имя рабочего Константина Петровича Иванова. Эти предосторожности в общем-то были излишни, ибо после корниловских дней Ленина никто не ищет, обеим сторонам было выгодно молчаливое соглашение: Ленину важна роль преследуемого "мученика", а правительству – ограничение свободы действий Ленина. Через три дня – 10 октября 1917 г. происходит заседание ЦК при участии Ленина, посвященное только одному вопросу: восстанию. Об этом историческом заседании рассказывает Суханов:

"Собрался полностью большевистский ЦК... О, новые шутки веселой музы истории! Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире, на Карповке (д. 32, кв. 31). Но все это было без моего ведома. Я по-прежнему очень часто заночевывал где-нибудь вблизи редакции или Смольного, то есть верст восемь от Карповки. На этот раз к моей ночевке вне дома были приняты особые меры: по крайней мере, жена моя точно осведомилась о моих намерениях и дала мне дружеский, бескорыстный совет – не утруждать после трудов дальнейшим путешествием. Во всяком случае, высокое собрание было совершенно гарантировано от моего нашествия ("Записки о революции", книга VII). Никаких "шуток веселой музы истории" тут, конечно, нет. Суханов, видимо, разводит здесь дипломатию, шитую белыми нитками, чтобы снять с себя моральную ответственность за предоставление в распоряжение штаба большевиков своей квартиры для заседания, на котором было принято решение уничтожить русскую демократию. Поэтому он намеренно умалчивает, что его жена Г.К.Флаксерман-Суханова была членом большевистской партии и сотрудником Свердлова по секретариату ЦК партии большевиков. Суханов знал больше, чем он сообщил в своих "Записках". Недаром его газета "Новая жизнь" первой в стране сообщила, что "два видных большевика" – Каменев и Зиновьев– голосовали против восстания. На собрание Ленин явился в парике с удостоверением на имя Иванова, а Зиновьев с бородой, но без своей шевелюры и тоже с фальшивым удостоверением (Зиновьев без риска уже с сентября появлялся на заседаниях ЦК, его даже хотели легализовать под залог, но ЦК не хотел оторвать его от Ленина). Протокол заседания перечисляет его участников по степени важности в следующем порядке: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Свердлов, Урицкий, Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов (Оттоков) – 12 членов ЦК из 24. Председательствует Свердлов. Главный политический доклад сделал Ленин, который в концентрированной форме выражал требование о восстании, обоснованное еще в письмах на имя ЦК. Ленин говорил, что восстание давно созрело: "Политически дело совершенно созрело для перехода власти... Надо говорить о технической стороне. В этом все дело. Между тем мы, вслед за оборонцами, склонны техническую подготовку восстания считать чем-то вроде политического греха. Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно" ("Протоколы ЦК...", стр.84-85). Голосуется за резолюцию Ленина, в которой сказано, что внешняя и внутренняя обстановка "ставит на очередь дня вооруженное восстание. Признавая таким образом, что вооруженное восстание вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы" (там же, стр.85-86). За резолюцию голосовало 10 человек, против два (Каменев и Зиновьев). Таким образом решение о восстании было принято меньшинством ЦК (10 за, против 2, отсутствуют 12). По предложению Дзержинского было создано "для политического руководства на ближайшее время Политическое бюро" из семи членов ЦК. Туда вошли: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов. Политбюро такого состава никогда больше не упоминается в партийных документах. Так что оно оказалось мертворожденным (как действующий орган ЦК оно впервые появляется в 1919 г. рядом с Оргбюро и Секретариатом). Очень характерно, как сам Ленин объясняет в резолюции свою спешку с восстанием. Он признает, что существует "угроза мира" империалистов с целью удушения революции в России" ("Протоколы...", стр.86). Другими словами: если Россия и ее союзники заключат с Германией и ее союзниками мир, то мы, большевики, проиграли революцию! Эта "угроза мира" дополнялась еще и другой "угрозой": ЦИК Советов и Временное правительство были заняты разработкой проекта закона о переходе помещичьих земель в руки крестьян. Между тем "мир" и "земля" как раз и были те два кита, на которых строилась вся ленинская стратегия захвата власти. Убить этих двух китов – значит, убить ленинский заговор.

После решения ЦК о восстании Каменев и Зиновьев решили воспользоваться традицией, которую установил в ЦК сам же Ленин: если лидер не согласен с решением ЦК, то он обращается через голову ЦК непосредственно к партии и даже к прессе. На второй день после решения ЦК Зиновьев и Каменев обратились с заявлением к "Петроградскому, Московскому, Финляндскому областным комитетам РСДРП, большевистской фракции Петроградского Совета, большевистской фракции съезда Советов Северной области". В заявлении говорилось: "Говорят: 1) За нас большинство народа в России и 2) За нас большинство международного пролетариата. Увы! – ни то, ни другое не верно. И в этом все дело" (там же, стр.88). Голоса Каменева, Зиновьева и многих других сомневающихся большевистских деятелей заглушила машина восстания, пущенная в ход на всю мощность Лениным и его "прорабом" Троцким. Это именно Троцкий вспомнил предложение Ленина из одного его письма в ЦК: для успеха восстания надо создать "Повстанческий штаб". Такой штаб и был создан по докладу Троцкого при Петроградском Совете 12 октября 1917 г. под названием "Военно-революционного Комитета". Было сделано все, чтобы скрыть его истинное назначение: во-первых, во всех документах пропаганды говорится, что Военно-революционный Комитет создан для организации обороны Петрограда от наступающих немцев, которым Керенский хочет сдать без боя столицу революции – Петроград (теперь Ленин больше "оборонец", чем сам Керенский!); во-вторых, чтобы дезориентировать правительство, во главе Военно-революционного Комитета ставится не большевик, а левый эсер П.Е.Лазимир, который, разумеется, не знал, что он возглавляет штаб большевистского вооруженного восстания (накануне восстания его заменили большевиком Подвойским). Уже структура Военно-революционного Комитета показывает как на конспиративное мастерство организаторов восстания, так и на всеохватывающую деятельность Военно-революционного Комитета, в котором созданы отделы: 1) обороны, 2) снабжения, 3) связи, 4) информации, 5) рабочей милиции, 6) донесений, 7) комендатуры. Под этими названиями скрывались вспомогательные службы готовящегося восстания. Виртуозно замаскирован заговор и в постановлении Петроградского Совета, в котором говорится, какие задачи ставятся перед Военно-революционным Комитетом: "Ближайшими задачами Военно-революционного Комитета являются: определение боевой силы и вспомогательных средств, необходимых для обороны столицы; учет и регистрация личного состава гарнизона Петрограда и его окрестностей... разработки плана обороны города, меры по охране от погромов и дезертирства, поддержание в рабочих массах и солдатах революционной дисциплины. При Военно-революционном Комитете организуется гарнизонное совещание, куда входят представители частей всех родов войск. Гарнизонное совещание будет органом, содействующим Военно-революционному Комитету в проведении его мероприятий, информирующим его о положении дел на местах и поддерживающим тесную связь между Комитетом и частями" (Суханов, там же, стр.40-41). Таких комитетов большевики создали около 40 во всех крупных центрах и гарнизонах.

Второе расширенное заседание ЦК, посвященное восстанию, состоялось 16 октября. На нем, кроме членов ЦК, присутствовали и руководители Исполнительной комиссии Петроградского Комитета, Военной организации, Петроградского Совета, Профсоюзов, железнодорожников, Петроградского окружного Комитета. Заседание происходит в помещении районной Думы, где председателем был М.И.Калинин. Председательствует опять Свердлов, но руководит Ленин. Из протокола видно, что присутствуют около трех десятков людей. Совершенно очевидно, что такое сборище заговорщиков не могло быть тайной для правительства. Почему ведут себя заговорщики так открыто и вызывающе? Почему они чувствуют себя безнаказанными и вне опасности? Ответ знал Ленин уже в своих сентябрьских письмах в ЦК: "двоевластие кончилось" – в Петрограде и Москве установилась советская власть с тех пор, как большевики завоевали большинство в столичных Советах на сентябрьских выборах, пользуясь своей славой "спасителей революции" от "контрреволюции". Московскую советскую власть возглавляет член ЦК большевиков Ногин, которого поддерживают члены ЦК Бухарин, Милютин и Рыков. Петроградскую советскую власть возглавляет член ЦК большевиков Троцкий, фактически руководящий и Военно-революционным Комитетом, в который, решением ЦК того же 16 октября, включена, как его руководящее ядро, группа членов ЦК – Свердлов, Сталин, Дзержинский, Урицкий и Бубнов. На том же заседании ЦК Ленин требует подтверждения решения предыдущего заседания ЦК о восстании. Это предложение принимается с дополнением поручить ЦК и Петроградскому Совету "своевременно указать благоприятный момент и целесообразные способы наступления". Резолюция Зиновьева: "Не откладывая разведочных, подготовительных шагов, считать, что никакие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда Советов – недопустимы", – отвергается. Эта резолюция Зиновьева полностью опровергает ходячую легенду о том, что Каменев и Зиновьев были в принципе против восстания.

Да, верно, Каменев выступил в газете Горького и Суханова, трибуной которой иногда пользовался и Ленин, с опровержением слухов о назначении большевистского восстания (что, впрочем, делал и Троцкий на заседаниях Совета в целях дезинформации правительства). Вот выдержка из этого заявления Каменева в "Новой жизни" от 18 октября:

"Должен сказать, что мне неизвестны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или иной срок какого-либо выступления. Подобных решений партии не существует. Все понимают, что в нынешнем положении революции не может быть и речи о чем-либо подобно "вооруженной демонстрации". Речь может идти только о захвате власти вооруженной рукой, и люди, ответственные перед пролетариатом, не могут не понимать, что идти на какое-либо массовое выступление можно, только ясно и определенно поставив перед собой задачу вооруженного восстания. Не только я и т.Зиновьев, но и ряд товарищей практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для революции и пролетариата шагом".

Всякий политически и юридически грамотный человек отлично понимает, что, во-первых, автор этого заявления в принципе не против вооруженного восстания, но только против него в "настоящий момент", "за несколько дней до съезда Советов"; во-вторых, автор прав и в том, что ЦК никаких сроков восстания до сих пор не назначал. Современники и свидетели знают, и это отражено в их воспоминаниях, что у Ленина была одна болезненная слабость, весьма контрастная его холодному разуму – он бывал порой вспыльчив и по пустякам входил в "раж", по выражению и свидетельству его жены. Правда, это у него довольно быстро проходило. Вот, находясь в таком "раже", Ленин решил, что "Каменев и Зиновьев выдали Родзянко и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании. Ответ должен быть один: немедленное решение ЦК... ЦК исключает обоих из партии". По этому поводу было созвано заседание ЦК от 20 октября. Ни один из членов ЦК не поддержал предложение Ленина:

Свердлов: "ЦК не может исключить из партии".

Сталин: "Исключение из партии не рецепт".

Милютин: "Вообще ничего особенного не произошло".

Решение ЦК гласит, что предложение Ленина отвергнуто единогласно. Лучший аргумент в пользу того, что выступление Каменева в "Новой жизни" не представляло "ничего особенного" и его толкование Лениным было чрезмерно поспешным – показывает уже упомянутый выше факт исторической важности: заседание ЦК от 24 октября происходило под председательством Каменева и он вместе со всеми присутствовавшими членами ЦК голосовал начать вооруженное восстание вечером того же дня. На этом заседании присутствовали Каменев, Дзержинский, Ногин, Ломов, Милютин, Иоффе, Урицкий, Бубнов, Свердлов, Троцкий, Берзин – всего 11 членов из 24 членов ЦК, на этом же заседании произошло и распределение членов ЦК по важным объектам и пунктам восстания. Назначаются: Бубнов – железные дороги, Дзержинский – почта и телеграф, Милютин – организация продовольственного дела, Свердлов – наблюдение за Временным правительством, Ломов и Ногин – связь с Москвой, Каменев и Берзин – ведение переговоров с левыми эсерами. Предложение Троцкого создать запасной штаб восстания в Петропавловской крепости принимается. Ленин свое отсутствие на этом решающем заседании объяснял в письме к Свердлову 23 октября тем, что его "ловят", а вот почему отсутствовал Сталин, об этом никто, никогда, включая самого Сталина, не давал никакого объяснения. Можно было бы предположить, что он находился в редакции органа ЦК "Рабочий путь", если бы не казалось, что участвовать в заседании ЦК, на котором назначается срок восстания, важнее, чем держать корректуру в редакции партийной газеты.

Заглянем теперь в лагерь демократии, пользуясь "Записками" Суханова, из которых явствует, что параллельно росту влияния большевиков, завершилось окончательное разложение армии в тылу и на фронте и полный развал государственной машины во всей пирамиде власти. Суханов пишет: "21 октября Петроградский гарнизон окончательно признал единственной властью Совет, а непосредственным начальствующим органом Военно-революционный Комитет" (Суханов, там же, стр.86). В итоге, утверждает Суханов, "уже 21 октября Временное правительство было свергнуто, его не существовало на территории столицы..." (стр.95). 22 октября Петроградский Совет документально подтвердил, что в столице хозяин Троцкий, а не Керенский. Совет разослал всем частям гарнизона телефонограмму, в которой сообщается, что "никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным Комитетом, недействительны" (там же, стр.101). Тут же Военно-революционный Комитет выпустил прокламацию к населению Петрограда: "В интересах защиты революции... нами назначены комиссары при воинских частях и особо важных пунктах столицы и ее окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждению их уполномоченными нами комиссарами. Комиссары, как представители Совета, неприкосновенны" (стр.109). Все эти приказы исходили из комнаты 18 Смольного, где обитала большевистская фракция Совета. Что же делало Временное правительство, когда Совет узурпировал его власть в столице, даже не подняв еще вооруженного восстания? Впрочем, это уже было восстание – за пару дней до его официального объявления. Могло бы правительство предупредить дальнейшее развитие восстания? Суханов думает, что это было еще возможно. Он утверждает: "Хороший отряд в пятьсот человек был совершенно достаточен, чтобы ликвидировать Смольный со всем его содержанием" (стр.109). Может быть, но беда Временного правительства заключалась в том, что в России уже было трудно найти пятьсот человек, которые бы решились рисковать своей жизнью, защищая правительство, которое умерло на пару месяцев раньше своей официальной смерти, бросившись в объятия большевиков в корниловские дни. Не об этом ли свидетельствуют живые сцены последнего дня правительства, столь ярко описанные Сухановым. Вот они:

"Решительные операции Военно-революционного Комитета начались с двух часов ночи... Сопротивление не было оказано... Небольшими силами, выведенными из казарм, были постепенно заняты вокзалы, мосты, осветительные учреждения, телеграф, телефонное агентство. Группки юнкеров не могли и не думали сопротивляться. В общем, военные операции были похожи скорее на смены караулов в политически важных центрах... Город был совершенно спокоен. И центр и окраины спали глубоким сном, не подозревая, что происходит в тиши холодной осенней ночи. Не знаю, как выступали солдаты... По всем данным, без энтузиазма и подъема... "ждать боевого настроения и готовности к жертвам от нашего гарнизона не приходилось... Операции, развиваясь постепенно, шли настолько гладко, что больших сил не требовалось. Из 200-тысячного гарнизона едва ли пошла в дело десятая часть... Штаб повстанцев действовал осторожно и ощупью..." Характерная особенность октябрьского переворота заключалась в том, что наступление на старую власть большевики начали не в ее центре – Зимний дворец и Генеральный штаб – ас окружения его. Суханов думает, что "естественно было прежде всего стремиться парализовать политический и военный центр правительства, то есть занять Зимний дворец и штаб. Надо было прежде всего ликвидировать старую власть и ее военный аппарат... Телеграф же, мосты, вокзалы и прочее – приложатся. Между тем, повстанцы в течение всей ночи и не пытались трогать ни Зимнего, ни штаба, ни отдельных министров".

Об искусстве восстания и ленинской стратегии военно-политического переворота Суханов имеет весьма смутные представления. Повстанцы действовали умно и точно по плану Ленина. Чтобы взять правительство, как говорится, голыми руками, надо было его сначала тотально изолировать от всех видов коммуникаций, вот тогда действительно все "приложится" само по себе, что потом и случилось.

Какие же контрмеры принимает правительство? Свою резиденцию Керенский перенес в Генеральный штаб, куда в 5 часов утра 25 октября вызвал военного министра, которого задержали было у Павловских ворот, а потом, узнав, с кем имеют дело, перед ним извинились и отпустили: иди, мол, подавляй восстание!

В 9 часов утра Керенский вызвал всех министров, но у большинства из них не оказалось... автомобилей! Суханов пишет:

"Штаб по-прежнему никем не охранялся... Никто не требовал пропусков и удостоверений... Керенский пребывал в кабинете начальника штаба. У дверей ни караула, ни адъютантов, ни прислуги. Можно просто открыть дверь и взять министра – кому не лень... Керенский был на ходу, в верхнем платье. Он собрал министров для последних указаний. Ему одолжило автомобиль американское посольство и он едет в Лугу, навстречу войскам, идущим с фронта для защиты Временного правительства".

Таких войск, однако, в русской армии не оказалось. Оставшиеся министры решили переселиться обратно в Зимний дворец. Если бы речь не шла о трагедии, можно было бы сказать, что министры решили помечтать, о том "как хороши, как свежи были розы" весны русской демократии, но при этом мечтая заняться и делом: продолжать заседания, болтая о судьбе России, пока совсем не "прозаседаются". Но люди более активные избавили их и от этой нагрузки. Как это происходило, покажет нам продолжение рассказа Суханова:

"... В Смольный (штаб восстания) я попал около 3 часов... Людей было больше и беспорядок увеличился. Защитников налицо было много, но сомневаюсь, чтобы защита была стойкой и организованной... Заплеванный коридор был полон, и не было ни малейшего намека на порядок и благообразие. Происходило заседание. Троцкий председательствовал... За колоннами плохо слушали и сновали взад и вперед вооруженные люди. Когда я вошел, на трибуне стоял и горячо говорил лысый и бритый человек. Но говорил он странно знакомым хрипло-зычным голосом, с горловым оттенком и очень характерными акцентами на концах фраз... Да! Это – Ленин. Он появился в этот день после четырехмесячного пребывания в подземелье".

Но Зимний дворец еще не был взят. Троцкий вспоминает: "Поздно вечером, в ожидании открытия съезда Советов мы отдыхали с Лениным в пустой комнате... Теперь только Ленин окончательно примирился с оттяжкой восстания. Он внезапно спохватился: "А Зимний? Ведь он до сих пор не взят!"

Вот теперь очередь дошла и до Зимнего дворца Военно-революционный Комитет предъявил Временному правительству ультиматум для сдачи: 20 минут, Если оно не сдастся в этот срок, то ему сообщили что будет открыт огонь с "Авроры" и из Петропавловской крепости. Однако, министры на ультиматум не ответили. Может быть, большевики упражняются в пустых угрозах, тем более, что проходят минуты, часы, а выстрелов нет. Но министры ошибаются и в этом очень скоро убедятся.

Но тем временем заглянем в зал заседания уже открывшегося II съезда Советов. И тут ценное свидетельство оставил нам вездесущий Суханов:

"Зал был полон мрачными, равнодушными лицами и серыми шинелями... На эстраде толпилось гораздо больше людей, чем допускал элементарный порядок Я искал глазами Ленина, но его не было... На трибуну вошел Дан, чтобы открыть съезд от имени ЦИК. За всю революцию я не помню более беспорядочного к сумбурного заседания. Открывая его, Дан заявил. что он воздержится от политической речи: он просит понять его и вспомнить, что в данный момент его партийные товарищи, самоотверженно выполняя свой долг, находятся в Зимнем дворце под обстрелом". Представитель большевистской фракции съезда Аванесов предлагает "коалиционный президиум" из всех социалистических партий, но меньшевики и эсеры отказываются войти в этот президиум, его составляют большевистские лидеры плюс шесть представителей от левых эсеров. Председательствует Каменев на протяжении всею съезда. Он предлагает и повестку дня: об организации власти, о войне и мире, о земле, об Учредительном собрании. Речь берет Мартов: "Прежде всего надо обеспечить мирное разрешение конфликта. На улицах Петербурга льется кровь. Необходимо приостановить военные действия с обеих сторон. Мирное решение кризиса может быть достигнуто созданием власти, которая была бы признана всей демократией".

Речь Мартова сопровождалась аплодисментами большой части съезда. Суханов замечает: "Видимо многие и многие большевики, не усвоив духа учения Ленина и Троцкого, были бы рады пойти именно по этому пути. К предложению Мартова присоединяются новожизненцы (то есть группа Горького-Суханова – А.А.), фронтовая группа, а главное – левые эсеры... От имени большевиков отвечает Луначарский: большевики ничего не имеют против, пусть вопрос о мирном решении кризиса будет поставлен в первую очередь. Предложение Мартова принимается, против никто".

Но только тогда начался и кризис самого съезда. Будущий известный большевик, но тогда меньшевик Хинчук выступил с ярой антибольшевистской речью, которая как раз пошла на пользу большевикам. Суханов цитирует эту речь:

"Единственный выход – начать переговоры с Временным правительством об образовании нового правительства, которое опиралось бы на все слои... (в зале поднимается страшный шум, возмущены не только большевики, оратору долго не дают говорить...). Военный заговор организован за спиной съезда. Мы снимаем с себя всякую ответственность за происходящее и покидаем съезд, приглашая остальные фракции собраться для обсуждения создавшегося положения". Слышны крики со стороны большевиков: "Дезертиры", "Лакеи буржуазии!", "Враги народа!", "Ступайте к Корнилову!" Однако с подобным же заявлением, как меньшевик Хинчук, выступает также и представитель партии эсеров Гендельман. Меньшевики и эсеры покидают съезд, остаются левые эсеры и интернационалисты Мартова. Игра для большевиков упростилась. Уход названных партий создает им вместе с левыми эсерами прочное большинство без какой-либо оппозиции, если оппозицией не считать маленькую группу меньшевиков-интернационалистов Мартова. Вот в этих условиях Мартов выступил второй раз с обоснованием своего предложения образовать демократическое правительство с участием всех социалистических партий. Мартову отвечает Троцкий:

"Восстание народных масс не нуждается в оправдании. То, что произошло, это восстание, а не заговор. Мы закаляли революционную энергию петербургских рабочих и солдат. Мы открыто ковали волю массы. На восстание, а не на заговор... народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. Теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю вас, с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение! Но ведь мы их видели целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны... Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто ушел отсюда и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна и, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории..."

Суханов слышал, как Мартов крикнул с трибуны: "Тогда мы уходим", но бурные аплодисменты раздались по адресу Троцкого.

Вернемся вновь немножко назад, чтобы уяснить один вопрос, который советские историки намеренно оставляют в тени или даже фальсифицируют, вопрос о письме Ленина в день восстания на имя ЦК. Поскольку связной между ЦК и Лениным Сталин пребывал неизвестно где и не присутствовал на утреннем заседании ЦК, на котором уже было назначено восстание, то Ленин не был информирован об этом решении. Поэтому-то он и пишет в своем письме от 24 октября:

"Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов)... а борьбой вооруженных масс... Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство... Нельзя ждать! Можно потерять все!!... Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало. Промедление в восстании смерти подобно" (Ленин, ПСС, т.34, стр.435-466). Восстание было уже в разгаре, когда Ленин писал это письмо. Поздно ночью 25 октября, как было сказано, явился в Смольный и Ленин, словно для подведения итога победоносного восстания, которое было совершено без его личного участия, но точно по его плану и стратегии. Душой восстания был Троцкий, но мозгом и мотором его был Ленин. Все "винтики" этого мотора, кроме Сталина, были на виду, но конечная победа восстания досталась одному Сталину... Троцкий вспоминает встречу с Лениным в эту историческую ночь:

"Власть завоевана, по крайней мере, в Петрограде... Ленин... – Знаете, говорит он нерешительно, – сразу после преследований и подполья к власти... Он ищет выражения, – es schwindelt, –переходит неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы. Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся... Затем простой переход к очередным делам. Надо формировать правительство. Нас несколько членов ЦК. Летучее заседание в углу комнаты. – Как назвать? – рассуждает Ленин. – Только не министрами: гнусное, истрепанное название. – Можно комиссарами, – предлагаю я, – только теперь много комиссаров. Может быть, верховные комиссары?... нет, "верховное" звучит плохо. Нельзя ли "народные"? – Народные комиссары? Что же, это, пожалуй, подойдет, – соглашается Ленин. А правительство в целом? – Совет народных комиссаров... – Совет народных комиссаров? – подхватывает Ленин, – Это превосходно: ужасно пахнет революцией...

На другой день на заседании ЦК Ленин предложил назначить меня председателем Совета народных комиссаров. Я привскочил с места с протестом, – до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным. Почему же? – настаивал Ленин, – вы стояли во главе Петроградского Совета, который взял власть". Я предложил отвергнуть предложение без прений. Так и сделали" (Л.Троцкий, "Моя жизнь"). В первый день открытия второго съезда Советов ЦК не разрешил Ленину явиться на заседание во избежание непредвиденных эксцессов. Явившись на второй день 26 октября, он огласил на съезде свои знаменитые два декрета – один декрет о мире, согласно которому Россия выходила из войны, другой о земле, целиком списанный у эсеров, согласно которому вся земля передавалась крестьянам. Не холостой выстрел "Авроры", а эти два декрета окончательно похоронили Временное правительство. Совершенно неважно, что в обоих декретах Ленин пошел против своих былых догм – "не сепаратный, а всеобщий мир без аннексий и контрибуций", "не кулацкая аграрная программа эсеров, а за большевистскую программу национализации". Как раз это доказывает, что Ленин никогда не был рабом ни марксистских, ни своих собственных догм, когда интересы завоевания власти повелительно требовали пересмотра и отказа от любых догм, которые приходили в противоречие с его стратегическими задачами и целями захвата власти и ее удержания.

...Строки эти уже были написаны, когда в докладе шеф-идеолога ЦК КПСС В.А.Медведева к 119 годовщине рождения Ленина я прочел следующую бесспорно верную мысль:

"Будничная революционная работа Ленина как лидера партии, главы первого Советского правительства раскрывает самые яркие и оригинальные черты его гения – антидогматизм, широту и свободу мышления, умение уловить насущные потребности момента... Ленин никогда не подгонял практику под формулы... Ему были чужды схематизм и доктринерство, канонизация любых, в том числе и собственных идей, верных вчера, но не согласующихся с реальными процессами сегодня" ("Правда", 22 апреля 1989).

Что верно, то верно, но только надо быть последовательным в применении ленинской методологии к самому Ленину: снять табу с критики ленинизма, не подгоняя жизнь под его заведомо ложные старые формулы. Первой ошибочной формулой была сама концепция Ленина уничтожить первую русскую демократию и совершить октябрьский переворот; второй ошибочной концепцией Ленина оказалось установление монопартийной диктатуры, когда только одна партия в лице своего аппарата – законодатель, правитель, прокурор, судья, неподконтрольный никому – ни свободной печати, ни свободно выбранному парламенту; третьей и прямо-таки роковой и гибельной концепцией Ленина оказалась для миллионов людей его утопия о строительстве социализма. Шеф-идеолог, видимо, думает, что обнародованием нэпа Ленин внес корректив в эту последнюю концепцию, но думать так – глубокое заблуждение. Правильно, что Ленин был врагом "канонизации" даже "собственных идей", но как раз сегодня происходит второе рождение "культа Ленина", который ставит его вне критики. Есть, правда, глашатаи перестройки, которые слегка царапают и Ленина, хотя более опытные, критикуют идеи Ленина, выдавая их за идеи Троцкого и Сталина. Однако проблема всех проблем, которую надо решить честно, открыто и всенародно, гласит: отказ от канонизации культа Ленина и радикальный пересмотр давно обанкротившихся концепций ленинизма о насилии и диктатуре, на что намекал другой секретарь ЦК А.Н.Яковлев ("Советская культура",15.4.89). Ведь совершенно очевидно, что дальнейшее развитие демократизации, гласности, морального оздоровления народа и социально-экономического возрождения страны будут упираться не в сталинизм, а именно в его первоисточник – ленинизм. Конечно, есть в ленинизме и базисные ценности в политологии макиавеллианского класса, которые могут составить тип нового "Государя" – как новый путеводитель виртуозного заговора и высшего пилотажа в искусстве маневрирования в политике. Но такой "Государь" нужен не демократии, а диктаторам, от роли которых отнекиваются и сами новые вожди Кремля. Вернемся назад.

II съезд Советов избрал новый ВЦИК Советов, куда вошли 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 социал-демократов интернационалистов из группы Мартова, три украинских социалиста – всего 101 человек. За меньшевиками и эсерами, ушедшими со съезда, были зарезервированы места во ВЦИК. Съезд утвердил состав Совета народных комиссаров, предложенный ЦК большевиков, куда вошли только одни большевики: председатель Совнаркома – Ленин, нарком иностранных дел – Троцкий, внутренних дел – Рыков, земледелия – Милютин, торговли и промышленности – Ногин, труда – Шляпников, почты и телеграфа .– Глебов-Авилов, по делам военным и морским – "тройка" в составе Антонова-Овсеенко, Крыленко и Дыбенко, просвещения – Луначарский, социального обеспечения – Коллонтай, по делам национальностей .– Сталин. Руководящие посты заняли также Каменев – председатель советского парламента – ВЦИК, Зиновьев – главный редактор "Известий", позже председатель Петроградского Совета, с 1919 г. также и председатель Исполкома Коминтерна.

Все члены первого советского правительства, кроме четырех, умерших своей смертью, были потом расстреляны Сталиным, чего бы, конечно, не сделал даже Корнилов.

Октябрь был триумфом заговорщического гения Ленина, но он далеко не был уверен, что победа его окончательная. Предстояла еще схватка с Учредительным собранием, которое всегда стояло в центре требований большевистской пропаганды. Отказ от его созыва был бы равносилен публичному признанию Ленина, что он узурпатор власти и боится стать перед сувереном страны – Учредительным собранием, выбранным на самых демократических, свободных выборах. Именно поэтому он вынужден был поставить перед названием и своего правительства одиозное прилагательное: "Временное рабоче-крестьянское правительство". К тому же и сам Ленин далеко не был уверен, что он тоже не "временный". Троцкий приводит характерный разговор с Лениным на этот счет: "А что, – спросил меня совершенно неожиданно Владимир Ильич в те же первые дни, – если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?

– Авось не убьют, – ответил я, смеясь.

– А черт их знает, – сказал Ленин и сам рассмеялся".

Троцкий продолжает, что "этот эпизод я передал в первый раз в своих воспоминаниях о Ленине в 1924 г. Как я узнал впоследствии, члены тогдашней "тройки": Сталин, Зиновьев и Каменев почувствовали себя кровно обиженными моей справкой, хотя и не посмели оспорить ее правильность" ("Моя жизнь").

Итак, все известные нам из истории великие революции были революциями за свободу против тирании. Октябрьская революция оказалась единственным исключением: она была революцией за тиранию против свободы. В этом-то и ее уникальность.

Как реагировала кайзеровская Германия на триумф большевиков?

Она ликовала, но сдержанно, чтобы не помешать Ленину удержать и укрепить свою власть. Главный чиновник Берлина по политическому ведению войны против России Курт Рицлер на второй день после октябрьского переворота занес в свой "Дневник": "Революция Ленина это чудо по нашему спасению". Его ученый комментатор добавляет от себя: "Чтобы это чудо стабилизовалось, Берлин усердно помогал. Как велика была сумма, которая шла через Рицлера в Петербург, не поддается учету, но скупым Берлин не был. На второй день после революции по требованию Рицлера были отпущены два миллиона марок и обещано дальнейшее финансирование" (Kurt Riezler, "Та-gebucher, AufsMze, Dokumente", S.87, Gottingen, 1972, издание Баварской Академии наук). "Чудо спасения" состояло в том, что Ленин своим переворотом продлил войну в Европе на год с лишним, да еще дал возможность кайзеру снабжать свою армию и тыл стратегическим сырьем оккупированных территорий России.

В заключении данной главы обратимся еще раз к Ленину: что он сам думает, в силу каких марксистских законов истории стал возможным его триумф в октябре 1917 года?

Вопреки наукообразной трепотне догматиков из Института марксизма-ленинизма, Ленин был предельно откровенен и правдив в своем ответе на этот вопрос, а именно: если правители игнорируют необходимость судьбоносных реформ, то революция неизбежна в любом обществе. Это очевидная истина в устах Ленина до сих пор не включалась в "золотой фонд" ленинизма, ибо выходило, что революция возможна и при социализме, если коммунистические правители саботируют назревшие реформы. Теперь впервые после смерти Ленина, в эру "радикальных реформ", советская печать процитировала Ленина, почему он победил Керенского в 1917 году. В юбилейной статье к 72-й годовщине Октября В.Звягин пишет: "В марте 1920 г. Ленин, обращаясь к меньшевикам и эсерам, которые в 1917 г. поддерживали Керенского, говорил:

"Нашелся бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу." ("Московские новости", 5.11.1989).

Другими словами, если бы Керенский и эсеры провели реформы, то Ленин и его большевики никогда не пришли бы к власти – за отсутствием "дураков", могущих их поддержать. Точно и ясно!

Глава XII

ЛЕНИН ЛИКВИДИРУЕТ СВОБОДНУЮ ПЕЧАТЬ, ОРГАНИЗУЕТ ЧЕКА, РАЗГОНЯЕТ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ И СТРОИТ СОЦИАЛИЗМ

В данной работе уже подчеркивалось, что Ленину была чужда тактика безоглядного авантюризма в текущих революционных акциях. Однако этот принцип изменил ему, когда он приступил к осуществлению своей стратегической цели из "Что делать?": опираясь на свою партию заговорщиков, "перевернуть Россию". Тут он следует явно авантюристическому рецепту Наполеона, которого он солидарно цитирует как раз накануне октябрьского переворота: "Сначала важно ввязаться в бой, а там видно будет". И что же? "Ввязался" Наполеон в бой с Россией и погиб. Ленин пренебрег мудрым предупреждением русского мужика, развеявшего в прах военный гений Наполеона: "Не суйся в воду, не зная броду"! И эт